Н.М. Ведерникова
Фольклор как способ отражения культурного ландшафта (ознакомиться со всеми статьями сборника можно здесь) Изучение духовного наследия, составляющего неотъемлемую часть культурного ландшафта, заставляет с особым вниманием отнестись к произведениям фольклора. Обращение к фольклору - это обращение к народному сознанию, народной памяти, что позволяет выявить ещё один аспект в исследовании культурного ландшафта, взглянуть на территорию изнутри, глазами самих её жителей. При этом весьма значимым оказывается исследование той части фольклора, которая представлена преданиями, легендами, устными рассказами, произведениями, где информативная функция (указание места, времени, ссылки на источник информации) обозначена особенно явно. Примечательно и то, что большинство из таких рассказов имеют узко локальную привязку к своей деревне и ближним урочищам. Рассказы старожилов, поверия, предания, народные обряды и обычаи помогают понять отношения человека с природой, особенности обустройства территории, её использования, саму логику формирования культурного ландшафта, выявляют смысловое содержание многих объектов культурного наследия. При этом можно заметить, что объём информации в этих рассказах различен: от простого наречения места именем собственным до обстоятельного рассказа. Наиболее важные, сточки зрения информантов, сведения предстают в виде преданий, легенд, поучительных историй о наказании за нарушение поведенческих норм, заговоров, помогающих человеку в повседневных заботах в пределах и за пределами деревни (уход за скотом, работа в поле, выпас, охота, рыбная ловля…). И оказывается, что чем более информационно нагружено место, тем большее значение оно имеет в жизни людей и соответственно обретает значимость в культурном ландшафте. Это особенно явно проступает при обращении к материалу, который можно условно назвать «сакральной географией». Кенозеро в этом плане даёт особенно яркий материал. Предания, поверия, рассказы о «святых» рощах, крестах, часовнях, церквях, монастырях не только подтверждают наблюдения географов о том, что «сакральные центры можно считать важнейшими пространственными системообразующими ядрами культурного ландшафта» (Калуцков, 2000), но и раскрывают смысловое значение этих культурных объектов. Точно так же феномен кенозерских островных захоронений выявляется только при обращении к фольклору. Топонимы, устные рассказы, былички, верования, всё ещё сохраняющиеся элементы обрядовой традиции дают неоценимый материал при изучении особенностей организации пространства деревни и её хозяйственных угодий, а так же способов освоения этого пространства. Из в прошлом богатой эпической традиции (былины, исторические песни, духовные стихи, баллады, сказки) в живой традиции Кенозерья сегодня остались, по существу, лишь произведения устной не сказочной прозы, для которых характерно сужение информационного поля, преимущественный интерес к истории своей деревни (малой родине). И выходит, что малая родина, представленная культурным ландшафтом, остается последним оплотом народной традиции. Полевые исследования по данной теме проводились в 2000-2002 годах в основном в деревнях Ряпусовского берега. Методом работы служили беседы с информантами на основании предварительно разработанных вопросников, аудио- и видеозапись бесед, а также визуальная фиксация объектов.
«Святые» рощи «Святые» (священные) рощи - явление традиционное в русской культуре. Такие рощи упоминаются в Тверской, Новгородской, Вологодской, Владимирской, Орловской и других областях. Но наиболее часто они встречаются на Русском Севере. Уникальность Кенозерья в том, что здесь, на сравнительно небольшом пространстве, насчитывалось свыше 30 «святых» рощ. Для определения леса в языке кенозеров есть разные слова: «осик» -ближний лес, «бор» - сосновый лес; «лес» - смешанный лес, из лиственных и сосновых пород деревьев; «суземок» - дальний лес; «шалга» - сосновый заросший лес. Слово «роща» относимо только к небольшим лесным участкам, почитаемым как святые. «Святые» рощи обычно стоят на угоре, чётко выделяясь в окружающем пространстве. В роще много старых деревьев, чаще хвойных, возраст которых специалистами определяется в 150-200 и более лет. «Святые» рощи, как правило, стоят при часовне или кресте. Некоторые из рощ не имеют при себе ни часовни, ни креста, но священный объект мог быть и утрачен.
Священным объектом мог быть также источник, дающий чудесное исцеление, или камень как знаки явленного чуда. И действительно, некоторые из кенозерских «святых» рощ стоят на ручье (дд. Тырышкино, Горбачиха, Тырнаволок), в котором «делали Йордан» - место для обрядового купания. «Святые» рощи могли быть и на месте угорских капищ. Вот пример из наблюдений Н. Н. Харузина, который также указывает на одно из оснований сакрализации пространства. В Пудожском уезде на Водлозере «до сих пор показывают на Кинг-остров, на котором, по преданию, были уничтожены остатки разбитой чуди, пытавшейся спастись на этом острове: тут и легла вся чудь. Этот остров считается священным: он порос лесом, и рубить этот лес считается греховным и опасным, так как, если сама убитая чудь и не вступится непосредственно за свои права, то она впоследствии так или иначе отомстит оскорбившему её святыню. И сам остров, и лес, его покрывающий, считаются священными, и при том настолько, что когда один из богатых водлозеров пожелал его срубить, то он не скоро, даже за очень высокую плату, мог найти рабочих, решавшихся побороть в себе суеверный страх. Вероятнее предположить, что на этом острове было древнее святилище хотя бы сказочной чуди, которая, быть может, именно здесь и была уничтожена новыми насельниками, и что, несмотря на то, что века прошли с того времени, это святилище осталось священным у новых местных жителей, которые теперь, утратив в него веру, всё-таки продолжают его бояться. Другой подобный священный лес находится на Илам-острове… Рубка этого леса также до последнего времени считалась греховной» (Харузин, 1889). Следует отметить, что на Водлозере угорский (чудской) компонент выражен в топонимах более явно. На Кенозере предания о языческих капищах не были зафиксированы. В кенозерской традиции «святые» рощи стоят в одном смысловом ряду с церквями, часовнями, крестами - все они осознаются как православные святыни, наделяются едиными функциями - защиты человека, по отношению к ним существуют единые запреты, исходящие из их неприкосновенности (на разрушение, вырубку деревьев и пр.). Если роща на угорских капищах мыслится как место нечистое, опасное, то в Кенозерье по отношению к рощам подобная оценка исключена. Роща - место святое, а потому доброе. Расспросы жителей кенозерских деревень об основании рощ, причинах их появления и почитания показывают единодушное мнение: рощи наросли у часовен, крестов; часовни же, кресты, как и всё, что находится подле них, считалось неприкосновенным. Николай Павлович Капустин (д. Зихново) дал такое толкование рощи: «Роща - для Господа была, выращена специально. У часовни тоже роща вырастает. Молились ёлочке и часовне». В этом суждении один из главных признаков рощи - лес, «выращенный для Бога». Это наблюдение подтверждается и мнением Н. М. Теребихина: «Посадка деревьев вокруг нового храма знаменовала появление новой священной рощи, которая в данном случае была вторичной производной от храма. Но схема их отношений могла иметь и обратный характер в том случае, когда храм (часовня, крест) возводился в старой священной роще, на месте или около священного дерева» (Теребихин, 1993). Роща есть место соборное, где, видимо, проводились сельские обрядовые праздники. В Майлахте, например, в роще с горки катали пасхальные яйца. Позднее рощи воспринимались как места праздничные, где гуляют, прогуливаются; в советское время в рощах отмечались официальные торжества, например, День молодёжи; вполне возможно, что эта новая функция спасла многие рощи от вырубки. В сознании кенозеров наблюдается известная градация «святых» рощ. Самая известная и почитаемая роща - в д. Порженское, а также в Шишкине. «Святую» рощу показывают на Мамоновом острове. Это возвышенное место, поросшее соснами, обозначенное крестом.«В Рыжове заветная роща стояла. Тут всегда надо остановиться: сосна направо - широкая, низкая, роща - налево. Была часовня, только сгнила - Иванов День праздновали. Ивановская часовня - 7 июля» (Н. П. Капустин). На острове Медвежьем тоже есть роща с крестом. Наиболее сохранившиеся рощи с часовнями можно сегодня видеть в д. Горбачиха, д. Минино и в Тамбичлахте. В д. Майлахта роща зелёной горой подымается за деревней. Прежде, вспоминают местные жители, «на горе крест стоял. Роща выросла, никакой прутик - ничего там не ломай». Признаками «святой» рощи служит общественный запрет на рубку деревьев, сбор хвороста, уборку поваленных деревьев. «Туды с топором не сунешься - грех большой» (Н. П. Капустин). Неким аналогом рощ являются заветные деревья. Как и рощи, это деревья, выросшие у часовен, или церквей, или обетных крестов (такова лиственница у часовни в д. Семёново, ели у придорожных крестов у д. Зихново и близ д. Майлахта). Ели у часовни в д. Зихново - это остатки рощи. Прежняя еловая роща у часовни выродилась, ныне осталось лишь несколько живых деревьев. У часовни наросли сосны, но отношение к ним двойственное уже потому, что это не ели. Высокие ели у часовни получили название - «Буйновские» (по названию кряжа «Буевый», на котором стоит часовня). Вместе с тем, любопытно сообщение, приводимое С. В. Максимовым: при описании «святых» рощ упоминаются «буйные» деревья (Череповецкий уезд), таким деревьям приписываются особые свойства, скрытые, тайные, разрушительная сила (Максимов, 1908-1913). По отношению к почитаемым деревьям соблюдаются запреты и поверия, связанные со святыми местами. Самую большую «буйновскую» ель в Зихновской роще после войны свалило, поваленное дерево до сих пор лежит и трогать его местные жители не решаются. Рассказывает Никита Максимович Болознев: «Пришёл с войны, лошадей нет, дрова-то нужны. «Дай,- думаю,- сухую ель распилю (у часовни. Н. В.)». Распилил, так вот, потом, когда руку-то себе отстрелил, старые-то говорили: «Это тебе случилось за ту ель» (вскоре после того случайно выстрелило в лодке ружье и тяжело ранило Н.М.). Подобных историй рассказывают много: «Где часовня была (Тихвинской Божией Матери, по дороге от Майлахты в Ошевенск), там ель упала, там Филька ель распилил - и у него ноги отнялись, с ним что-то сделалось. Так он крест там ставил» (М. И. Нифонтова). Поскольку деревья у крестов (это обычно высокие могучие ели и сосны) никогда не трогали, их возраст может достигать ста и более лет. Сам вид этих деревьев, выделяющихся среди прочих, должен был вызывать особое отношение. Такое дерево стоит у придорожного креста в Зихнове. «Пойду на работу - здесь всегда помолюсь» (Н. П. Капустин). Жительница Зихнова сказала, что, если прислониться к этой сосне, «все хвори уйдут». Такое же старое дерево - ель - стоит у придорожного креста в Майлахте. Сосна у креста в Поромском служит надёжным ориентиром для тех, кто едет на остров («В любую погоду не собьёшься»). Таким образом, «святые» деревья служили и топографическими метками, и знаками присутствия на данном месте священного объекта. Поклонный крест в «святой» роще на о. Медвежьем (фото М. Кулешовой)
«Святые» рощи, как и «святые» деревья, могут рассматриваться как явление народного религиозного сознания, где языческий культ деревьев переосмыслен в духе народного православия.
Монастыри. Церкви. Часовни. Кресты. Монастыри, церкви, часовни, кресты, «святые» рощи, представляя памятники духовного наследия, являются наиболее приметными в системе знаковых мест культурного ландшафта Кенозерья. Экспедиционные материалы показывают, что «сакральная география» может быть описана как многоуровневая система, включающая монастыри, которые являются духовным достоянием всего региона, церкви - кустовые приходы, деревенские часовни и кресты (общинные и обетные). Число священных объектов на каждом последующем нижестоящем уровне возрастает, расширяются и их традиционные функции. Монастыри Монастыри предстают связующими звеньями большой территории, именуемой Кенозерьем. Они обозначают его пределы на восточной, западной и юго-западной сторонах. Кенозеры почитали как «свои» монастыри: Кенский, Макарьевский и Ошевенский (Критский, Синяговский, 2002). Ближайшим монастырём был Кенский (Кенская Пахомиева пустынь) (Макаров, 2002), где чтили «святого Антония Великого (17/30 янв.) и Пахомушку Кенского (15/28 мая)» (Анна Фёдоровна Сивцева, д. Першлахта). Монастырь стоял в 4 км от устья Кены, по дороге на Конево. Его последним служителем был Михаил Иванович Ухотский. Здесь же располагалось кладбище (у стен церкви хоронили священнослужителей и членов их семей, на кладбище через дорогу - простой люд; такое разделение типично для Кенозера). В 1930-х годах монастырь был разорён, «кирпичная церковь, белая, как лебёдушка», и белокаменная ограда - разобраны; ныне о монастырском хозяйстве напоминает лишь название «Коровино» (прежде там был монастырский скотный двор, а затем организован леспромхоз). Кенский монастырь сегодня помнят лишь жители Поромского да Першлахты. Очевидно, он был значим для жителей западной части Кенозера и деревень по реке Кене. В Першлахтинской часовне до ещё недавнего времени хранились иконы из Кенского монастыря (часовня была разграблена). Ошевенский монастырь (Александрово-Ошевенский монастырь, основан в 1453 г., св. Александр Ошевенский - 3 мая[1]) посещался в основном жителями Ряпусовского куста. От Майлахты дорога уходила далее на Ошевенск. Ныне дорога эта уже только просматривается, но памятна она всем. Можно даже, на основании рассказов местных жителей, говорить о включённости этой дороги в пространство Кенозерья, ибо дорога была нахожена и наезжена, связывая Кенозерье с Каргопольем хозяйственными и торговыми заботами, и, конечно, это был духовный путь - дорога паломников, которые шли по обетам и на монастырский праздник. Прохождение этого пути требовало соблюдения ряда обрядов и обычаев (Щепанская, 1992). В Майлахте молились святым мученикам Кирику и Улите, затем для молитвы останавливались у обетного креста при выходе из деревни. Через километр, у края дороги, на Сотниковой пожне, благословлялись у часовни Тихвинской Божией Матери (после того, как часовню снесли, жителями деревни был поставлен обетный крест). Далее «по дороге будет озеро Седьбище, тут останавливаются, чаю попьют, потом до Важи идут, тут деревня - всем ночлег», потом шли до Чуреньги, по мосту (ныне разрушен) переходили реку; здесь уже начинались Ошевенские поля и деревни, в д. Низ их встречала часовня Егория Храброго, оттуда и до монастыря рукой подать. Возвращались на следующий день (А. И. Никифорова, д. Майлахта).
Но наиболее чтимым был Макарьевский монастырь (Макарий Унжен-ский - 7 авг.), по преданию, поставленный по явленной иконе, приплывшей к мысу. К «Макарию» вели дороги отд. Спицыно, отд. Видягино, с Кенозера (Погоста), у монастыря выходили дороги с Ошевенска, Лёкшмозера и др. Для кенозеров наиболее популярен был путь от д. Спицыно. До Спицына ехали на лодках. Как и по дороге в Ошевенск, путник подчинялся дорожным правилам: в Спицыно приезжали 5 августа, здесь «гостились», ночевали, 6-го отправлялись в путь; в 6 километрах по дороге «у Ляги» (так звалась пожня) стоял крест, в 10 километрах у Нотозера останавливались, чай пили, далее ещё 7 километров до монастыря, ночевали «на Макарии», в специально обустроенных «чуланчиках». Едва ли не каждый из старожилов Кенозера побывал у Дальнего Макария, который мыслился как самый надёжный помощник. Это отношение сохраняется и поныне, хотя нет монастыря, но ещё стоит полуразрушенная церковь. По рассказам старожилов можно ещё восстановить планировку монастыря, историю его запустения, память кенозеров хранит и имя последнего подвижника Макария в уже послевоенные годы - «Филюшки с Почозера», который ходил служить за дьякона, принимал «заветы», хотя от монастыря оставались уже лишь голые стены. Больше всего рассказов о Макарии связано с выполнением «заветов». Один из «заветов» был - пройти путь босым, другой - на коленях обойти святое озерцо. Девяностолетняя А. Ф. Селуянова (д. Семёново) вспоминала: «Я девкой ходила. Так попов было! И на воду ходила. Это коней кропили, купали в озере - к Макарию гоняли (коней), у которых спины болели (стёрты). По Спицыно дорога, а это своя - в Видягино через Думино. Завет есть - ноги болят и идём, пойдем да отдохнем, пойдем да отдохнем, ноги сами бегут к Макарию, завет клали - на коленках вокруг озера пройти 3 километра. В Макарий - 7 июля - косить начинали». Елена Максимовна Мелехова (85 лет) тоже хорошо помнит, как с «заветами» ходила к Макарию: «А ходили к Преподобному Макарию, там ведь был-от монастырь, туды ходили Богу молиться. Идёшь, если что со скотиной, полезное берёшь: шёрсточку, маслице, берешь там всего, всего - и всё несешь Макарию Преподобному, приносишь и всё это складаешь в церкву - по завету. Я вот завечала скотинку, ладила, чтобы Господь простил. Там Господь разбирается - и простят. Ходила я два раза. Второй раз болела желудком, я завечалась и пошла к Макарию. Я выкупалась в озере ещё до церквы, потом пришли к Макарию, где церкви стоят, скипятили чайничек, сели попили, поели, потом - в церкву - Богу помолилися, потом спать ушли. Я тот раз спала в доме, никто уж не жил, а клопов много было. Нас много было. Там была бабка Глаша, так босиком сходила к Макарию, сапоги носила на руке. Она завечала Витьку: с ногами что-то было. И вот она сапоги сносила на руке, в ту сторону семнадцать (километров), в другую - семнадцать». К. М. Нифонтова (д. Щанниково) с «заветом» по случаю заболевания дочери ходила к Макарию ещё в 1953 году. Очень много рассказов, как «завечали» детей. «У меня дети болели, как паралич у девки был - недвижима, а у парня голова не держалась. Я сделала завет: поправятся - к Макарию сходить. Поправились, и свекровь водила» (Надежда Павловна Спицына, д. Спицыно). Рассказывает Александра Александровна Ка-пустина (д. Зихново): «Я после войны в 47 году пошла (к Макарию), пошла одна, завет справлять. Я маленькая была, болела, и у отца было завечано, он завечался, что как только на ноги взовьется, пойдет к Макарию. Мать и говорит: «У отца было завечано, так сходи к Макарию». У Спицына старичок пристал из Тарасова да старушка с Майлахты, и пошли. На середины пути хорошо идти было - народу много собралось: там со всех уголков дороги к Макарью сходятся, и кенозеры (идут), и поржаване, и ошевенцы. Тогда там церковь была, дома деревянны, монахов уж не было. Из Щанникова мужик болел ногами, годом раньше ходил, вокруг озера шёл на коленках». Св. Макарий почитался и на Лёкшмозере как самый скорый и надёжный заступник и избавитель от всех болезней и напастей. «Ходили на Макарье целыми деревнями, верили, что, дав обет (завет) святому, и больной поправится, и ребёнок окрепнет. Обеты давали по-разному: если голова болит - вешали на икону св. Макария платок, если тело - отрез, ноги - чулки вешали» (Цеханская, 1998). Таким образом, Кенский, Ошевенский и Макарьевский монастыри мы вправе включать в культурное наследие Кенозерья как крупнейшие консолидирующие духовные центры. Монастыри и пути, ведущие к ним, точно и подробно запечатлённые в памяти людей, становятся и частью культурного ландшафта Кенозерья. Церкви В системе сакральных центров Кенозерья следующий уровень представлен пятью церквями. Большинство из них являлись приходскими для куста деревень (исторически сложившийся тип расселения). Это: Преображенская церковь (д. Погостна Кенозерском берегу), церковь Сретенья (д. Погостна Ряпусовском берегу), церковь Егория Храброго (Порженский Погост) и более поздняя церковь - Ильи Пророка (д. Видягино), церковь Происхождения Честных древ Животворящего Креста Господня (д. Филипповская на Почозере). Ныне нет ни одной постоянно действующей церкви: одни стоят в руинах, другие вяло реставрируются. Но в памяти людей они остаются как знаковые постройки, хранящие память о временах, когда звонили колокола и престольный праздник собирал кенозеров со всех деревень. «Радостно было!» - так определяет то время одна из старейших жительниц д. Горки (близ Филипповской) Марфа Дмитриевна Богданова. Как особо значимые в духовной жизни людей, церкви порождали и продолжают порождать вокруг себя предания и легенды. Видягинская церковь - одна из поздних (конец XIX в.), её история обросла легендамии стала частью истории Кенозера. «В Видягине, где церковь, старики видели, к месту, где церковь сейчас, икона приплыла. Старики взяли - икона Ильи Пророка. Приплыла икона к тому месту. На этом месте церковь сделали. Старики говорят, церкви уж больше 100 годов. Мужики строили» (К. М. Нифонтова). В отличие от других церквей, Видягинская церковь выстояла в годы разрушений, породив легенду. «Там, знаешь, церковь Ильи Пророку (в Видягине) поставлена. Они приехали, ворочать церковь хотели, разобрать, кирпич увезти - всё ведь разрушали.
Так столько вышло змея, что никто не мог к церкви подойти. А там живет змей в церкви, его частенько видят. А там, говорят, столько вышло змея, что всё шевелилось. Не дали нарушить церковь. Вот они собрались, строители, и уехали обратным путём» (Е. К. Мелехова). Эту историю в деревнях знают и подтверждают все, с кем пришлось беседовать: «В Видягине сколько раз пытались нарушить церковь, а не смогли. Выплыли отовсюду змеи, пришли - на паперти лежат змеи, на ступеньки улеглись - не пройти» (А. А. Спицына). Церковью гордились, ощущая её величавость, красоту, торжественность служб. С церковью людей связывала и убежденность в собственной защите. В рассказах жителей Кенозера церковь нередко и сама пытается защитить себя, противясь насилию и нововведениям. Погост (Ряпусово) ныне почти исчезла, сохранилось лишь несколько домов, прежде же была большая деревня с приходской церковью. «В Погосте церковь Сретенья, платки вешали - завет давали, у тебя, к примеру, болят рученьки, скажи: «Сретенье Господне, помоги мне»,- и вешают кто что. А когда церковь разрушали, пришли разбойники (все плохие люди - разбойники), схватили священника, утащили в холодное гумно и бороду жгли. Теперь от церкви и деревни уж ничего не осталось» (К. М. Нифонтова). «Така церковь была красивая, с двумя куполами, колокол какой! - 32 пуда, когда рушили - стреляли в уши - упал - так в землю ушёл. (- Когда это было? - Н. В.) - До войны. Потом зерно ссыпали, потом школу заводили» (Т. Н. Фофанова, д. Сысово). В Сысове и Майлахте рассказывают, как не задалась школа в церкви: «там детей пугало», «учиться не могли - всё кирпичи на столы летели». Примечательно и то, что с закрытием и разрушением церквей сохранялось восприятие их как святого места. Людмила Васильевна Мелехова (д. Тырышкино) рассказала, как её молитва у Видягинской церкви помогла дочери при родах. Таким образом, в народной памяти они остаются знаковыми святыми местами. Церковь в Ряпусове (Погост) настолько разрушена, что уже никогда не вернёт своего облика, но жители в полуразвалившемся здании обустроили скромную часовню. Это и желание противостоять разрушению, и проявление возрождающейся традиции.
Часовни По данным сотрудников национального парка, в настоящее время на территории Кенозерья сохранилось 39 деревянных часовен (из 65). Часовни были в каждой деревне, составляя едва ли не главную её особенность. Каждый житель деревни (из старожилов) может перечислить все церкви и часовни Кенозера с их точным названием. Обычно так и следует - название деревни и рядом название часовни. В Зихнове - Иоанна Богослова, в Майлах-те - Кирика и Улиты, на Матёре - Варвары Великомученицы, в Спицыне - Егория Храброго, в Семёнове - Флора и Лавра, в Косицыне - Анастасии Великомученицы, в Тырышкине - Успения и Параскевы Пятницы, в Горбачи-хе - Иоанна Крестителя и т. д. «Чем отличается церковь от часовни?» - спросила я у Е. М. Мелеховой.- «В церкви большая служба идёт, а в часовне маленькая, в церкви большие праздники служат почти что весь день». Часовни имели более камерный характер, являясь принадлежностью одной, реже двух деревень, к часовенному святому до сих пор относятся как к святому покровителю деревни и её жителей. Это своего рода домашний молельный дом, где человек оставался наедине с Богом. Деревенские часовни прежде никогда не закрывались, они были открыты всегда и для всех, принимая молитвы и «заветы». Часовня (церковь) составляла гордость деревни, сама постройка считалась высшим проявлением плотницкого мастерства. Н. П. Капустин (д. Зихново) вспомнил обычай, слышанный им от стариков: «Бывало, слышал - святые места делали. Вот старший вставал на самый высокий крест и на все четыре стороны кланялся, когда всё закончит. А клали без единого гвоздя. Я это ничего не помню. А часовни делали: кумполы с луковицей - это, как у нас, самые старые, некоторые - с одной звонницей»; подобное предание связывают и с часовней в д. Рыжково.
Фольклорные рассказы о часовнях и церквях нередко содержат информацию, касающуюся времени и истории их постройки и той особой роли, какую Часовня Андрея Первозванного на берегу оз. Домашнего в д. Видягино (фото М. Кулешовой) они играли в жизни людей. Действительность и фольклорное предание не различаются в сознании. Всё это - история, и если она сохранена памятью предков, то так оно и было. «На Мамонове и Зихнове первые часовни основались. Наша стоит, а у Мамонова часовня в честь Ильи Пророка увезена в Карелы» (К. М. Нифонтова, д. Щанниково). Рассказ Пелагеи Николаевны Ножкиной о том, как увозили часовню, полон драматизма, порождает чувство вины перед людьми, пытавшимися защитить часовню, а после поставившими крест на месте часовни. Мы прибыли на Мамонов остров, решили отыскать остатки старой деревни. Продравшись сквозь заросли малины, мы обнаружили в центре упавший полусгнивший крест - всё, что осталось от деревни, давшей, по словам местных жителей, основание всему кенозерскому заселению. История основания часовни, как, например, Видягинской в честь апостола Андрея Первозванного, может иметь и реальную основу: «Наша тётя замуж вышла, а ейный деверь - мужнин брат старший - был доктором в Москве, и он церковь (имеется в виду часовня. Н. В.) построил. Их четыре брата было. У него был кладен завет - заработать и построить церковь - Андрею Первозванцу. Его звали Петр Иванович Мартынов. Это было до революции, в 20-х годах. Он ещё до войны деревню от малярии спас - таблеток привёз» (Анна Фёдоровна Спицына, д. Зихново).
Возведение деревянных часовен изначально предполагает сохранение сакральных мест, и это не только соблюдение запретов на вырубку деревьев у часовен, но и поддержание самих построек. Многие из ныне стоящих часовен подновлены. В часовнях со временем могут появляться новые детали (обшивка, крыльцо и др.). На месте разрушенных или перевезённых часовен строятся новые. Но для местных жителей важно, что часовня есть и что она обустроена на святом (прежнем) месте. Святость места часто подтверждена легендами: это или приплывшая икона, или явление святого. Здесь сошлёмся на Лёкшмозерскую легенду, записанную в д. Кукли (Труфаново), как на самый яркий пример: «Это давно было. Деревня стояла, дома близко (друг к другу). И шёл странник - Пантелей, попросился ночевать, и никто его не пустил. И он ночевал под ёлкой, где сейчас часовня, и утром ушёл. А деревня после того сгорела. И вот поставили часовню в честь этого Пантелея» (Н. П. Макарова). Теперешняя часовня - новая, поставленная сотрудником Кенозерского национального парка Валентином Васильевичем Портновым на месте прежней разрушенной часовни св. Пантелеимона, у той же ели и «святого» родника, где был «Йордан». Часовня полна даров - «заветов» - икон, полотенец, пелен; это значит, что она «жива». В д. Спицыно во время войны одна из немецких бомб упала на часовню. Сразу после войны одна из жительниц деревни пожертвовала для часовни «амбарушку». Мужики перенесли амбар на место сгоревшей часовни, жители принесли иконы - и ожила часовня, принимая «заветы». Часовню эту берегут от чужих глаз, не помечая её даже крестом, но она полна икон, «заветов» - пеленами, старинными полотенцами увешаны стены, пожертвованные головные платки парусами закрывают потолок. В деревне Першлахта прежнюю часовню, посвящённую преподобному Макарию, в колхозные годы увезли в Наволок, там была обустроена звероферма, и в часовенной постройке держали лисиц. На месте часовни жителями Першлахты был поставлен крест. Но в 1991 году один из жителей деревни, Михаил Александрович Денисов, «по завету» своими руками поставил часовню, нашлись и старинные иконы. Часовня была освящена и оставила за собой прежнее название - Макарьевской. Таким образом, новейшая история часовен продолжает часовенную летопись Кенозерья. Современные жители с благодарностью вспоминают студентов Архангельского пединститута, которые в 1980-х гг. участвовали в реставрации часовен, выравнивали фундаменту покосившихся стен, заменяли подгнившие брёвна, укрепляли луковицы и кресты. Ныне крестьяне с уважением относятся к реставрационной деятельности парка. В каком месте деревни ставились церкви, а в каком - часовни? Поскольку со времени постановки церквей и часовен деревни или разрастались или же исчезали, ответить на этот вопрос не всегда легко. Церкви и часовни часто определяли характер застройки деревни. Можно думать, что церкви, служившие приходами, ставились всегда на видном, хорошо обозреваемом с воды месте, определяя центр кустовых деревень. Именно так была поставлена церковь в д. Погост на Ряпусовском берегу. Часовни также нередко ставили в центре деревни. Часовня Николаю Угоднику в Вершинине поставлена на холме, возвышающемся над деревней. Ныне она оказалась в центре деревень всего Кенозерского куста. Посреди деревни стояла часовня на Мамоновом острове. В Зихнове часовня стоит на самом высоком угоре, пограничном для деревень Зихново и Горюново. Но сегодня деревня Горюново представлена всего тремя домами и является, в сущности, краем Зихнова, оттого кажется, что часовня поставлена в центре деревни. Николай Павлович Капустин, однако, полагал, что именно часовня является центром Зихнова, она определила и изначальный характер застройки: на часовню «смотрят» все ближние к ней дома. Площадь около Зихновской часовни как прежде, так и теперь является местом праздничных гуляний - до войны здесь ещё водили хороводы, танцевали «портянку» (пляски под припевки).
Но чаще часовни, по мнению местных жителей, ставили на пограничье деревни. «Часовни ставили на отставе, а почему,- говорит Александра Степановна Третьякова (84 г.),- не знаю. И здесь (в Семёнове) на отставе, это потом деревня расстроилась, а так стояла на отставе, и роща потом наросла, народ её не шевелит». «На отставе» означает в стороне, в начале или конце деревни. Именно так стояли часовни в Матёре, Сысове и Майлахте. В Тырышкине также часовни стоят за деревней, в роще у лахты, в Горбачихе «святая» роща с часовней тоже находится на краю деревни. В деревнях Печихино и Минино часовни, поставленные в стороне от деревень, «встретились» на разделяющем деревни угоре, поросшем рощей, но жители различают их: Печихинская часовня - Егорию Храброму, а Мининская - Казанской Божией Матери. Таким образом, часовня часто являлась своего рода пограничной меткой деревни. Часовни также ставили в лесу у дорог. Придорожные часовни - давняя традиция, сохранённая на Кенозере. Такие часовни можно видеть на лесных дорогах, особенно тех, которые ведут к монастырям или церквям. Часовня Николаю Угоднику стоит по дороге от Горбачихи в Порженский Погост. По дороге отд. Филипповской к Нижнему Устью, за околицей деревни приметна часовня Кирика и Улиты. Часовня Тихвинской Божией Матери останавливала богомольцев, идущих в Ошевенский монастырь. Надо полагать, что придорожные часовни - это часовни для путников. Вместе с тем, жители Горбачихи придорожную часовню Николая Угодника почитают как свою святыню, наравне с часовней Иоанна Крестителя. Место у часовни считалось святым, деревья, выросший лес (рощи) запрещалось вырубать, даже ягоды и грибы нельзя было собирать. Побывав во всех часовнях, выслушав рассказы о них, становится очевидным, что сакральность места определяется всем комплексом, создаваемым людьми и природой: самой постройкой, деревьями, ручьём, протекающим подле. Всё это вместе всегда органично, вписано в ландшафт так, что подчас невозможно разделить их - саму часовню и могучие ели, прикрывающие её. Часовни - это и хранители «заветов» - просьб, возможно, последней надежды на помощь святого покровителя. Традиция даров «по завету», которые несли в монастыри, церкви, часовни и ко крестам, сильна до сих пор. Среди даров особенно много пелен (кусок ткани или полотенце с нашитым крестом), вышитых полотенец, головных платков. Можно предположить, что «заветы» по крестам, часовням, церквям и монастырям оставляли по степени серьезности заболевания. Например, снять головную боль или же освободиться от постоянной хвори,- в одном случае «завет» мог быть принесён ко кресту, в другом - в церковь или монастырь. Снять кем-то положенный «завет» считалось большим грехом. В д. Минино разорение часовни Казанской Божией Матери породило легенду: «В роще в лапту играли, это до войны было. Мой отец ухом прислонился к дереву и слышит, будто женщина плачет. «Чего ты плачешь?» (спрашивает отец) - «А я - Пресвятая Матушка Богородица, у меня всё украли, всё унесли, даже платка на голову нет». Потом проверили, а все заветы из часовни унесли - украли» (Е. М. Рыжкова, д. Минино). Каждая церковь или часовня наделялась особой обережной функцией. Чтили святых и, вместе с тем, ожидали от них помощи в делах. При этом почти каждому святому приписывалось особое покровительство во вполне конкретных случаях. Нередко отмечаются и «двойные» бытовые функции святых покровителей, одна из которых - обережная по отношению к скоту. «Во время засухи ходили ко Сретенью (д. Погост) (15 февраля) - и тучки быстро небеса заложат» (А. Ф. Спицына). Илья Пророк (2 августа) - на Мамоновом - «тучи уводит» (П. Н. Ножкина). Иоанн Богослов спасал от пожара, потому зихновцы никогда не горели. В Зихнове в день Иоанна Богослова, 21 мая, у часовни собирали лошадей, приглашали батюшку, который святил воду в чаше у озера, нёс воду наверх и там с пера птицы кропил лошадей (Бузин, 2000). «Часовня Параскевы Постной (д. Тырышкино) – 10 ноября. Это для скота. Завет давали: ничего скоромного не печь, на воде пекли, завет был» (Е. К. Мелехова). Параскева же была «помощницей по скотине» (А. С. Третьякова, д. Семёново), оберегала овец, и потому, если овцы болели, несли шерсть овцы в часовню (А. Ф. Селуянова, д. Семёново). Св. Власий (24 февр.) - часовня на Медвежьем острове - также помогал сохранить овец (А. И. Нифонтова, д. Майлахта). Егорий Храбрый охранял скот, главным образом, лошадей. «Егория (6 мая) на Кенозере отмечали в 3 деревнях: Спицыно, Поромском и на Важе-речке - её уж нет» - (Н. П. Капустин). Св. Флор и Лавр (31 августа) (часовня в д. Семёново) в славянской традиции почитались покровителями лошадей. На Севере в ряде деревень в этот день сгоняли лошадей к часовне и окропляли их святой водой. («Коней изымают в поле, привяжут у часовни и кропят» (А. Ф. Селуянова). Св. Кирика и Улиту (28 июля) - д. Майлахта - просили защитить от змей. Св. Иодарий (Афинодор?) Милостивый (20 декабря) - часовня на Тырнаволоке - «коней кропили». Часовня в д. Глушево во имя Собора Пресвятой Богородицы в народе считалась поставленной в честь «Богородицы и Жён Мироносиц», сюда ходили будущие матери, молились и ставили свечи перед местной иконой (Харузина, 1906). Это же подтвердили жители деревни Сысово в 2001 году: «В Глушево церковь Жён Мироносиц - помощниц в родах. Перед родами бабы ходили просили: «Жена Мироносица, всему миру помощница, помоги. И всё» (А. Н. Сидорова). Одна из значимых функций кенозерских святынь - церквей и часовен - консолидирующая, связывающая жителей деревень одного куста и более отдаленных деревень Кенозера в единое этническое сообщество. Это отражено в глубоко утвердившейся традиции «гоститься» - ездить в гости в другие деревни на местные престольные праздники. Во время таких праздников не только проведывали родных и друзей, но и завязывались новые знакомства, парни присматривали невест, а девушки - женихов. В престольные праздники всегда ждали гостей. «Специально не звали, а рюмочку готовили. Кто придёт - тот и гость, того угощают, а праздник без гостей - не праздник» (Н. П. Капустин, д. Зихново). На Ряпусовском берегу часовенные праздники приходились в основном на весенне-летний период: в Спицыне - Егорий - 6 мая, в Зихнове - Иоанн Богослов - 21 мая, в Майлахте - Кирики Улита - 28 июля, часть праздников выпадала на зиму: в Майлахте, помимо Кирика и Улиты, «своим» считали Василия - 14 января, в Матёре отмечали Варвару Великомученицу - 17 декабря. Таким образом, часовни представляют полифункциональное явление в народной культуре Кенозерья. Будучи знаковым местом в культурном ландшафте, они, выполняя своё основное назначение, плотно вписываются в традиционную культуру. Отношение кенозеров к разрушению церквей и часовен как к большому греху, за совершение которого следует возмездие,- это отражение общефольк-лорной традиции, которая в каждом рассказе преобразуется в достоверную историю. Рассказывает Анна Григорьевна Шишкина из д. Качикова Горка: «Вот тут, в то место, стояла часовенка. Колхоз стали складать, так эта женщина сказала: «У меня жить негде». Вот это взяли часовенку Макарию и сюды привезли, на Горку. А всё равно у них пользы никакой не вышло, девочку горбатеньку родила, эк её всю стянуло, и старуха та ослепла. А потому мужик из Бухалова поставил на то место нову часовенку, а эта избушка ему (прп. Макарию) не понравилась, мала, да народ гадит - лес рубит. Вот он, Макарий-то и пошёл искать себе друго место. Мой свёкор, Ефим Макарович, рассказывал, что один мужик шёл с Горки и встретил старичка седатого (Макария).- «Ты чего здесь?» - «Я там жил, а домик мой увезли на Горку. Вот места себе ищу. Вот где я место себе облюбовал, здесь у берёзок, вот где мой домик будет». Там все старики собрались сделать хатку, да не сделали, а крест поставили. А он всё тут живе, ходят крещенцы молятся, заветы несём к Макарию. В Бухалово идут в рощу, а мы уж ходим ко кресту». Лишение святынь - беда, отказ от святынь - тяжкий грех. Об этом рассказ Марии Васильевны Капустиной: «В деревне Есипово (недалеко от деревни Кузьминской - там Есипово) на Почозере старушка пришла за водой на берег. Видит, дощечка плавает на берегу. Она взялась уловить. Она взяла палку дощечку поймать на дрова, склонилась, взяла, обмыла, а там иконка деревянная, значится, Иисуса Христа, распятье его. Видала такую? Приколочен на гвозди.- «Ой, не надо тогда мне тебя, не буду я тебя сжигать, плыви, куда хочешь. Откуда приплыла, туда и плыви». Отпихнула от берега. И той же ночью легла спать. И ей приснилось уже под утро: «Ты меня отпихнула, бабка, и живите вы век свой ни серо, ни бело. Будете всю жизнь в лаптях ходить». Так и вышло. С тех пор у них нищета… Икона, верно, попала в озеро, когда часовню разрушали. Так они прожили окортя - ничего у них не было. Вот бабка: «Ой, зачем я икону отпихнула»,- сказала. Бабка пошла искать икону, да не нашла. Померла. Когда это было? Я уж замуж вышла, 19 лет, а в 28-м родилась, вот считай». Для жителей Кенозера история часовен и церквей - это и история деревень, возможно, поэтому память так цепко держит всё, что связано с ними. Создаётся впечатление, что в сознании людей определилась прямая связь - пока стоит часовня (церковь) - будет стоять деревня; судьба церкви, часовни - это судьба и деревни. Разрушили церковь в Ряпусове - обезлюдела и деревня; увезли часовню с Мамонова острова - и деревня травой поросла; в Сысове исчезла часовня - от деревни осталось три дома. Не потому ли жители кенозер-ских деревень пытаются сохранить ещё уцелевшие часовни или же на месте прежних часовен ставят новые? Деревянные кресты Деревянные кресты Деревянные кресты, стоящие у дорог, деревень, в полях, по берегу моря - явление, характерное для Русского Севера. Н. М. Теребихин (1993) считает центральным символом религиозно-духовного движения русского населения к берегам Студёного моря крест, который служит основным знаком сакрализации пространства. «Воздвижение креста на вновь открытой («обретённой») земле являлось исходным моментом формирования священной топографии». Крест - предшественник часовни. Переходной формой от креста к часовне служит защитный футляр вокруг креста. Эти представления ещё живы в сознании кенозеров. В Майлахте стояла часовня в честь Кирика и Улиты. Часовню разрушили. Жительницы деревни на месте часовни поставили крест, затем огородили его дощечками, а три года назад решили возродить часовню, «сделали домик - амбарушечку, а лес заготовили, видела, брёвна лежат? Хотели из тёса ставить, да не получилось, так домиком и оставили. Теперь старухи там молятся, года три назад приезжал батюшка, тогда будто часовню освятили и крестили, кто хотел» (М. И. Нифонтова). Такой же защитный футляр был сооружён и вокруг старого креста у д. Зихново. Крест же ставился на месте разрушенной часовни и мог дать основание возведению на этом же месте новой часовни. Потому и местоположение, и основные функции креста и часовни во многом совпадают. Кенозерская традиция - это возведение крестов, как и часовен, на пограничье, отделяющем деревню от полей и леса, то есть разграничение территории на «свою» и «чужую». «Чужая» территория потенциально опасна. На этой территории хозяйничает леший, обитают звери и змеи, могущие причинить вред человеку. И потому на Кенозере у околицы, «на отставе» едва ли не у каждой деревни можно видеть крест или часовню. У «пограничных» крестов, выходя за пределы деревни, творили молитвы, благословляясь на дневные работы, ограждая себя от неожиданных болезней, встречи во зверем, со змеями. Именно такое объяснение назначения креста дали мне жители Зихнова о кресте, стоящем у деревни - «этот крест общий был, на помоленье». Е. М. Мелехова на вопрос «А зачем кресты ставят?» ответила: «А пойдёшь работать и Богушку помолишься, вот пойдёшь на работу, подойдёшь к кресту, к кресту подходишь и помолишься: «Господи, меня благослови, святой Иисус Христос! На весь день госпо-ден! Пособи, Господи, по-хорошему провести денёк, чтобы не заболеть и поработать.- Раньше ведь лечились Господом Богом».
Кресты, как и многие часовни, принимают молитвы и «заветы». А. Ф. Селуянова на вопрос о крестах ответила поговоркой: «Крест молитву бережёт». Н. В. Капустина по-своему понимает молитву у креста: по её мнению, всякий, поклонившийся кресту, молится и за тех, чьи «заветы» принесены в это место. Поклонный ростанный крест у заветной сосны на околице д. Зихново (фото М. Кулешовой) Кресты, которые ставились общиной, наиболее почитаемы. Возможно, именно такие кресты дали основание заветным рощам. Традиция возведения крестов по «завету» очень сильна на Кенозере, и люди хранят в памяти имена тех, кто ставил кресты. «Кресты по завету ставили. В Зихново на Молочной горе был крест» (Т. С. Филиппова, 78 лет). «На Каменной (другое название - «Лютый камень») на росстани сосна с крестом. Василий Абрамов крест ставил, в начале века ставил, пелены были навешаны» (М. В. Капустина). Такой же «заветный» крест стоял в 4 км от Зихнова. Клавдия Михайловна Нифонтова (д. Щанниково) вспоминает: «Мой дедко ставил два креста, в поле,- завечался. Кто завечался, ещё полотенце вешал». А. С. Третьякова рассказывает: «В Семёнове тоже крест был, в поле стоял, ныне его нет. В Тырышкине тоже крест был. Его ставил Филин Иван Иванович. Я уж на Семёнове была, замужем (это значит, крест был поставлен в 1930-е годы.- Н. В.), а он крест ставил на росстани. Одна дорога идёт в эту сторону, друга - в другую, вот он на это место поставил. Вообще, на росстанях ставили, наверное, чтобы помолиться». У дороги на Ошевенск при выходе из Майлахты стоят две могучие ели, под одной из них, лишь приблизившись вплотную, можно увидеть старый крест, на котором висят «заветы» - платки; крест этот «ставил Филипп Никитич Меркушев, лет 50 назад» (З. П. Шуйгина, д. Майлахта) Рядом, тоже с «заветами», крест поновее. По словам местных жителей, люди, отправляясь на моленье в Ошевен-ский монастырь, здесь останавливались и творили молитву. В километре по той же дороге на месте часовни можно видеть ещё три обетных креста. Один очень старый, почерневший, поставленный по «завету» во искупление вины за распиленную на дрова ель («святое» дерево), другой крест тоже давний, а третий - совсем новый, появился совсем недавно, летом 2001 года. Крест был поставлен жителем Майлахты «за больную сестру», на кресте повешен красивый платок («завет»). Анна Григорьевна Шишкина (д. Качикова Горка) у Макарьевских крестов в прошлом году поставила свой крест. Обетные кресты ставились на святых местах - у святых деревьев, на месте часовни, кресты ставили также в полях, поскольку верили, что крест в поле оберегал урожай. И ещё одно традиционное место постановки крестов - пересечение дорог (росстань).
Бытовая функция таких крестов очевидна. Это - путевые метки, не позволяющие сбиться с пути. Н. П. Капустин (д. Зихново) так пояснял назначение креста у деревни: «Ставили, чтобы помолиться по всем дорогам. Здесь две дороги идут: одна на гору, в поля, а другая - под гору, к озеру». Крест по дороге от Горбачихи на Порженское также стоит на развилке лесных дорог, одна дорога ведёт к Худозеру, другая - к озеру Долгому. Росстань - место знаковое в народной топографии. Это место нечистое. На росстанях гадали в святки, на росстанях заговаривали. Крест на росстани очищал опасное место, обережная молитва здесь была особенно значимой, а заговор наиболее действенным. Крест на росстани становился атрибутом обрядовой традиции. У крестов на росстани молитва переходит в заговор. Анна Федоровна Спицына рассказала: «Пойдёшь в лес, перед крестом на росстани перекрестишься и змеи никогда не увидишь; а сказать надо «Кирика-Улиты, святому Адаму аминь». М. В. Капустина также у креста заговаривала себя от змей. Чтобы скот не потерялся в лесу, у креста на росстани читали заговор, сопровождая слово магическим действом: «Возьмешь ниточку золоту, одну конфеточку, в узялок завяжешь и на кресты сходишь, там одна дорога так идёт, другая так, и скажешь: «Вот вам, хозяюшка и хозяин лесовые! Я вам принесла подарочек не простой, а золотой, воротите мою скотинку (овечку ли, телёночку ли (всех приходилось ворожить - и овечек, и телёночков). Напойте, накормите, на путь на правильный домой заворотите». Где дороги расходятся, повернёшься хребтом, спиной к лесу встанешь, а лицом сюды (к деревне. Н. В.), а узелок через лево плечо и бросишь ко кресту» (Е. К. Мелехова). В случае пропажи скотины у крестов на росстани также читали заговоры. Скотину могли отыскать только люди «знающие». Таковой была Елена Константиновна Мелехова, которой передала своё умение «готовить узелки» одна из жительниц д. Спицыно. «Вот корову искали - следов не могли найти. Утром она (соседка из Спицына.- Н. В.) заколотилась: «Ой, тётя Лена, ради истинного Христа, отложи дверь. Вот у коровы груди выпучило, ушла. Ночь с Иваном проискали. Вот, поди!» Вот я села в лодку: через воду узялка не давают, переехала с Спицыно, сделала узялок, бросила (у креста на росстани.- Н. В.). Сперва на след напали, а потом пришли на поляну, а облако как раздвинулось. А сколько раз на этом месте были! Не видели. И корова стоит - разродилась двумя, а телятки только умерли». А вот рассказ Никиты Максимовича Болознева: «Баранчик ушёл в Спицы-но, убежал в поле, два или три дня не был. Я сходил к бабушке Маланье. Она чего-то наговорила, дала конфету: «Иди, на росстанях брось и скажи: «Царь Лесной, царица Лесная с малыми детками, напойте, накормите мою животинку и на путь правильный домой снарядите»,- и эту конфету брось через левое плечо».А тут прямо у церкви и барашек стоит. Раньше много было таких женщин». Разрушить крест считалось большим грехом. Об этом свидетельствуют рассказы о зихновском кресте. М. В. Капустина рассказывает, что бывший председатель ободрал строение вокруг креста - и в то же лето у него пропало четыре лошади. Никита Максимович Мелехов в 1950-е годы случайно, проезжая по дороге, зацепил комбайном крест и повалил его. Рассказывают, что сноха его увидела сон, где было сказано: пока крест не поставишь, счастья не будет. Это подтвердил и Никита Максимович. Крест сделал новый, меньшего размера. Но деревня приняла этот крести вновь на нём вешают«заветы». Сейчас национальный парк реставрирует старый крест с тем, чтобы вернуть его на прежнее место. В случае разрушения часовни или креста, деревья принимали на себя функции последних, то есть принимали «заветы». По дороге с Кенозера на Почу можно видеть старое дерево, увешанное лоскутами - «заветами». Таким образом, фольклорные материалы показывают, что церкви, часовни, кресты, будучи значимыми визуальными приметами культурного ландшафта Кенозера, являются и содержательными доминантами, выявляя определённые закономерности духовной организации пространства. В сакральной географии Кенозерья особенно велика роль часовен и крестов. Их включённость в обрядовые и бытовые традиции, подтверждённая преданиями, легендами, устными рассказами, делает их частью живой традиционной культуры Кенозера. Кладбища Особенности сакрального пространства Кенозера прослеживаются и в расположении кладбищ. Традиции, сопровождающие похоронные обряды, наиболее устойчивы в народной культуре. Сохраняя архаические черты, похоронный обряд помогает проследить истоки и пути формирования локальной традиции, а на Кенозере - и некоторые ландшафтные особенности. Особенность кенозерской традиции - это островное захоронение. Островами-кладбищами являются острова Ряпусный, Боровое, Могильна (Земская, 2002). Некоторые кладбища устроены на мысу, например, «Скоморошье», «Под Ивана», но к ним относятся, как к островным, наверное, потому, что до кладбища добираются на лодках. Сакральность островных кладбищ усилена их водной оградой и рядом запретов, аналогичных запретам на святых местах: не брать никакой ягоды на острове, не рубить деревья, не ловить рыбы. Как церковь является приходом для ряда деревень, так и на кладбище хоронят жителей лишь определённых деревень. У церквей хоронили священнослужителей, а крестьян лишь «в распуту» (распутицу). Кладбище на острове Ряпусово («Ряпусовский погост») находится в 300 метрах от берега, где разместились деревни Матёра (ныне не существует), Майлахта, Сысово, Погост, Щанниково, Зихново и Спицыно. По словам жителей Зихнова, это место было «попами отведено - никто не тревожит». Кладбище разделено широкой тропой, ведущей к вершине холма, по обеим сторонам тропы захоронения, обозначенные деревянными крестами, есть могилы с оградами; есть и современные памятники - из металла. На вершине холма прежде стояла часовня в честь иконы Казанской Божией Матери. Часовню в 1930-х годах с острова увезли. Сам способ захоронения весьма архаичен и сохраняется до сих пор. Мария Васильевна Капустина (д. Зихново) рассказывает: «В могилу четыре столба по углам ставят, на них кладут шесть плах. Земли между гробом и плахами нет - как в доме покойник. Землю поверх насыпают. Так мать мою до войны хоронили (так же в 2001 году хоронили её мужа. Н. В.).В гроб кладут стружки от гроба, в подушку - сухой берёзовый лист от веников. Одевают в белое, новое. Остатки, на котором помирает, простыни, всё, что на теле, сжигали (у деревенской помойки). Я бабушку хоронила, у ней всё было собрано: и саван, и кумач на гроб. Она книжки любила читать, вот у головы, как просила, положила ей в гроб книжку и очки, и зубы вставные под подушку положила. Когда понесут гроб на головах, говорили: «Было и нету, было и нету, было и нету, и Бог с тобой». После избу мыли, обтирали всё, воду - к порогу, а выливали в то место, где сжигали остатки. Мёртвых на лодках перевозили, потом-то на моторках и катерах. На лодке только близкие, остальные на берегу прощались…». Фраза «Было и нету», повторяемая трижды - традиционное завершение обряда пребывания покойника в доме. Стремление отделить себя от покойника просматривается и в обряде переправы умершего через озеро. Традиционным способом переправы покойного являлась вёсельная лодка. М. А. Коренева (д. Вершинино) вспоминала: «Никогда в лодке одного покойника не пускали, едет впереди лодка и сзади: покойник всё может наделать… Вот старушку хоронили - моторку не могли запустить - ей не понравилось, повезли на вёслах, а моторка потом сразу завелась». Архаический подтекст переправы на лодке сохранился в примете: видеть лодку в море - к покойнику. В славянской мифологии водное пространство разделяет мир живых и мёртвых, это путь в загробное царство. В переправе умершего через озеро, как традиционной части кенозерского похоронного обряда, можно видеть от голоски древнейших верований. Так, сопровождавшие покойного следили, как идёт лодка, если лодка раскачивалась - жди ещё покойника, если останавливалась - знак того, что покойник чем-то недоволен и даже угрожает. В этих случаях следовало приструнить покойного. Надежда Павловна Спицына (74 г.) из д. Спицыно рассказывает: «Хоронили на Ряпусном острове. Могилы делали с потолком, чтобы места (покойнику) больше было, а оседет могила - ровно было. Зимой покойников везли на лошадях или на машинах, летом - на лодке. Покойнику что не ладно, так лошадь или лодка вдруг и встанут. Одна лодка шла, остановилась, так сказали: «Вышибем тебя!» - так лодка пошла. Когда встанет лодка, надо сказать: «Дай нам покою, чтобы не быть травою». Анна Николаевна Сидорова из д. Сысово рассказала похожую историю: «В этом дому мужик жил, в праздник на Кирика в Майлахте запился - и умер там. Вот его в карбасе на Ряпусный повезли. Ему, видно, не ладно было, что не из дома повезли, карбас до этой деревни дошёл да как раз против (его.- Н. В.) дома стал тонуть - и пошёл, пошёл (под воду. Н. В.). Ему сказали: „Ты что, Яков Михайлович, нас потопить хочешь?! Мы с тобой по-хорошему, а ты нас потопить хочешь! Выкинем тебя!“ - и карбас пошёл». В рассказе Анны Григорьевны Шишкиной (д. Качикова Горка) угроза принимает ещё более жёсткие формы: «Старичка повезли, а лодка стала тонуть, хорошо, знающий человек был да топор в крышку гроба увернул». Согласно традиции, умерших навещают в Троицу, привозят с собой угощение, для покойного ставят на могиле рюмку или чашку с чаем. По одному на кладбище не ездят. Анна Федоровна Селуянова (д. Семёново) подтвердила этот обычай следующим рассказом: «Мой двоюродный брат говорит: „Поеду в Зих-ново, в Ряпусово (кладбище на острове. Н. В.) родителей проведаю“. Вот рассказывал: „Я иду - а мужик идёт - тень, будто в шляпе, я берегом - и он берегом, я в лес - и он в лес. Я говорю: „Господи, благослови!“ - и он пропал. Потом брату говорит: „Серёжка, возьми меня на кладбище, мне одному нельзя - тень кликать“. Жировой везде есть. И по одному на кладбище не ходят». Приведённый материал - это результат лишь начальных полевых исследований обозначенной темы. Записанные наблюдения приближают к пониманию ещё одного феномена традиционной культуры Кенозерья. Деревня Произведения фольклора, касающиеся истории деревень, традиционной хозяйственной и промысловой деятельности, устные рассказы, былички, предания, поверия о духах - «хозяевах» домов, бань, амбаров, полей и лесов - это взгляд кенозеров на свою землю, рассказ о самих себе, о том главном и ценном, что может быть названо «исторической памятью»; эти рассказы позволяют многое объяснить в обустройстве населённых мест, понять особенности традиционного бытового и хозяйственного уклада жителей Кенозерья. Деревня Зихново при том, что она, как и многие кенозерские деревни, в последние десятилетия сильно обезлюдела, стала меньше (многие дома полуразрушены, некоторые исчезли совсем), всё же сохраняет особенности, характерные для деревень Кенозера. Центр деревни обозначен часовней, стоящей на самом высоком месте, за часовней - дома, окнами обращённые к часовне и к озеру. Параллельно озеру по деревне идут две дороги, одна - большая, своего рода тракт, связующий все деревни Ряпусовского куста; другая - улица в пределах деревни, имеющая начало - у часовни и конец - у озера. Внутри деревни небольшие огороженные участки, бани по ручью и у озера. Территория деревни ограничена с одной стороны высокой сосной и придорожным крестом, с другого края - Мудр-ручьём, со «спины» деревню прикрывают горы, поросшие лесом,- это Сыпьгора (или «Рассыпочка») и Бор.
Николай Павлович Капустин - известный по Кенозеру плотник - так объяснил особенность постановки домов д. Зихново: «Место подбирали с умом, чтобы ровное было. Окнами дом должен смотреть на часовню. Задом дом поставишь к часовне - жизни не будет и у самих хозяев, и у их потомков. У Николая поставили дом окнами на озеро (поветью к часовне) - вот рано и умерли все. Хотя, если дом у самого берега - это уже исключение, от водоёма отвернуться тоже нельзя». Строительство дома - едва ли не главное событие в жизни деревенского жителя. Постановка дома, его заселение сопровождались определёнными обрядами, смысл которых - обеспечить крепость дома и благополучие семьи. «Когда намечают место (где будет стоять дом. Н. В.),- продолжает рассказывать Н. П. Капустин,- по центру ставят столб размерный, но чтоб не виден был - его загоняют в землю, если поверх земли будет хоть на четверть - сгниёт. Потом на углы кладут камни, под большой угол (справа) кладут пятиалтынный. Большой угол - это где иконы будут, хотя большой угол может быть и слева. Пьют за «основу», когда кладут первый венец. Это, считай, половина стройки. Последнее бревно перед крышей тоже отмечают. Это - «черепово дело». Матицу поставят - толокно мешают с маслом и рюмочку, конечно, матица - она весь верх держит. Высота стен должна быть более двух метров - это жилое помещение. Печь сложат - тоже большое дело (я и печи клал). Когда въезжают, надо в дом людей позвать. Надо что-нибудь принести в дом. Обычно люди найдут, дрова тащат - с кореньем, с берёстой - полена. Делают«зимовки» (зимняя изба) - боковые пристройки. Низкие входные двери держат тепло». Николай Павлович шутливо добавляет: «И чтоб не забыл дому поклониться». При том, что интерьер современных деревенских домов сильно обновлён городскими вещами, каждый дом сохраняет его знаковые части: печь - в жилом помещении, «двор» - в хозяйственной пристройке. Печь символизирует в доме жизнь. Это один из его сакральных центров. Печь - многофункциональное сооружение, с несколькими ярусами, нишами, плоскостями. Каждая из частей имеет название: затопка, жараток, плита, печурок, подпечье, лежанка, палатка, галзун, вьюшка. На печи готовят, сушат вещи, спят, под печью зимой держат кур, за печью, в «прирубе»,- хозяйственный закуток, у входа вдоль печи - лавки, где стоят вёдра с водой. Матица (потолочная балка), проходящая над печью, разделяет жилую и хозяйственную части избы. Пройти за матицу, за печь, постороннему можно лишь с приглашения хозяев. Традиционной частью северного дома служит «сарай», или «двор», который занимает едва ли не половину всей постройки и делится на «полати» (самая верхняя его часть, под крышей, где складируется сено), «сарай» (срединная часть с бревенчатым полом-настилом и широкой дверью-воротами) и хлев (под сараем, где стоит скот - коровы, лошади, овцы). Летом двери сарая обычно распахнуты: переменчивое северное лето заставляет досушивать сено на сарае. Три яруса сарая взаимосвязаны: сено с полатей перебрасывается на сарай, с сарая - во двор. Зная устройство хозяйственного двора, понимаешь слышанную фразу: «Така вода была - скотину из хлева на сарай ставили». На сарае хранится также хозяйственная утварь, зимой это было место игрищ молодёжи. Среди пожилых людей сохраняется вера в «хозяина» дома, который всё знает о домочадцах, бережёт полюбившийся ему скот. «Хозяина» называют «домовик» или «жихарь». Он может принимать вид ласки («ласука»). «Я в старом доме жила,- рассказывает М. В. Капустина,- куры в подпечье были. Вот петух: „Ко-ко-ко!“ - вылетел и от страха запел, а курица вылетела - и голова набок. Бабушка говорит: „Это ласук“». Домового можно вызвать, но при этом подготовив особое угощение - простоквашу и ягоды. Н. М. Болознев рассказывал, как вызывали жихаря: «В каждом доме есть хозяин. Потерялась телушка. Мне сказали: «Ты спроси у хозяина». Вот жихаря надо выманивать. Ягод поставил, простокваши налил (показывает на угол у двери). Окна все заперты. «Где,- говорю,- телушка?» И вот парень весь в шерсти выскочил, небольшой (показывает рукой), пляшет! - «Твоя телушка цела!» Домовой хозяйничает во дворе (в хлеву), понравившуюся скотину холит, расчёсывает гривы, хвосты, не полюбившуюся гоняет до пота. Чтобы скотина «стояла», в хлеву кидали жито по четырём углам, при этом говорили: «Хозяин да хозяюшка, примите мою скотину, пойте да кормите и берегите. Мне люба - и вам люба» (М. И. Нифонтова, д. Майлахта). Пространство деревни, наиболее значимые объекты обозначены топонимом, устным рассказом, быличкой. Помимо жилых домов, в деревнях были амбары, овины, бани. В амбарах хранят уже не зерно, а старые вещи, возможно, поэтому исчезли поверия и рассказы о «хозяине» амбара. Об овине напоминает лишь заговор, записанный от М. И. Нифонтовой: «Овин мой, овин, возьми мой утин. Не возьмешь утина, сожгу у овина!». Бани же сохраняются; как и прежде, строят «рудные» бани, то есть те, что топятся по-чёрному, и обычаи, связанные с почитанием «хозяина» бани, сохраняются. Н.М. Болознев рассказывает: «У каждого хозяина есть баня. Вот была баня на самых росстанях. Мы с отцом раз пошли - ещё до колхоза, я небольшой был. А слышим, кто-то парится, как человек: «А-а-а!» Дверь открыли - никого нет. Он (отец) говорит: «Хозяина сбили, не дали помыться». Само мытьё требует соблюдения определённых правил (например, постучаться, прежде чем войти в баню, не мыться ночью, не оставлять в бане без присмотра ребёнка и пр.). Правила неукоснительно соблюдались. В бане обычно и лечились. В быличке, рассказанной в Майлахте, баенный имеет имя - Оверько-костоправ (возможно, персонаж заговора). О каждом доме, амбаре, бане точно известно, когда и кем поставлены. Эти рассказы, как и былички, которые бытуют в каждой семье и которые точно соотносятся с постройками и их владельцами, составляют историю семей, историю деревни. Прежде в деревне были приметны мельницы. В Зихнове остатки старой водяной мельницы видны до сих пор. Мельница, на которой крестьяне мололи зерно, занимала важное место в системе культурных ценностей деревни. Мельница, запруда - места, с которыми связаны особые поверия. Н. М. Болознев рассказал, как его «будило» на мельнице: «Я зерно-то привёз, мешков семь, жду и заснул. Сплю, а кто-то говорит: «Хватит спать!» Глаза открыл - никого нет. Подошёл, а уж пыль от зерна идёт». Ручей Студенец, родником выходящий у мельницы, тоже знаковое место. На Студенце у мельницы брали воду знахарки. Е. М. Мелехова рассказала: «Студенец-ручей (в Зихново), он там из-под земли течёт. Все мы ходили, брали водушку у мельницы из-под битого колеса. Где колёса вертятся, тут у стеночки, из-под битого колеса воду и брали. Этой водой детей мыли, грыжу и от призору заговаривали: «Встану я, раба божья Алёна, благословясь, пойду перекрестясь из дверей в двери, из ворот воротами. Выйду я в чистое поле. В чистоем поле стоит дубище, на этоем дубище сидит серое котище. Он омывает, очищает все думы, призоры, все переговоры с белого тела, с ретивого сердца, с буйной головуши, с серых очей, с чёрных бровей. Аминь моим словам (Почитаешь над водой, водой окатишься, омоешься и от чистого сердца перекрестишься.)». У Студенца Елена Максимовна Мелехова узнавала и о пропавшей скотине. Об этом же рассказала и М. В. Капустина: «Мелехова к роднику ходила, вызывала кого-то и спрашивала: «Такая-то животинка, Пеструшка ли, жива ли нет? А там ответят - «да» или «нет». У дедка потерялась лошадь, пошли к Алёне. Она: «Ладно, я позари схожу к роднику. Там ей сказали - «да». Она говорит: «Идите ищите». Нашли, запуталась в траве». Особое своеобразие культурному ландшафту кенозерской деревни придают изгороди в деревне и за деревней, тянущиеся вдоль дорог и троп, огораживающие огороды, пожни, поля. Известная северная загадка об изгороди создаёт зримую живую картину: «Криво-лукаво, куда побежало?» - «Зелено-кудряво, тебя стерегчи». Изгороди в деревне разные. «Забор» (из вертикально поставленных тесовых реек) выделяет участок около дома со стороны улицы. «Огорода» (изгородь из горизонтальных жердей) - огораживает огороды. В Зихнове огорода с воротами со стороны Мудр-ручья отмечает границу деревни. «Косяк» (наискось положенные тонкие жерди, скрепляемые «вицами») отгораживал «поляны и пожни», оберегая участки от скота. Таким образом, изгороди становились своего рода метками территории. Здесь можно вспомнить, что в запреты, которые налагаются на пастуха, входит как один из обязательных - не перелезать через изгородь. В основе этого запрета, думается, лежит магия подобия - как пастух не должен нарушать ограду, так и скот не должен выходить за пределы того места, где он пасётся. Для выгородок земли в пределах деревни и за ней существует несколько названий: «рассадник» («рассадина»), «поле», «поляна», «пожня», каждое из названий определяет назначение делянки, раскрывая особенности местного природопользования. Словом «рассадник» называют огород, где сажают картофель и другие овощи. «Поля» - это общинные земли, на которых сеяли рожь, ячмень, лён, коноплю. Поскольку хорошей пахотной земли было немного, общинные земли («поля») делили по числу «душ» - лиц мужского пола. При недостатке пахотной земли семьи разрабатывали небольшие участки песчаной земли, которые назывались «поляны»; часто под поляны использовали «паренины» (лесная поляна на месте вырубленного, а на следующий год, когда засохнет листва, сожжённого леса). «Полей не хватало, давали на душу, а быват, в семье один парень и семь девок, вот в лесу и делали себе поляны» (М. В. Капустина). «Пожни» - места для покосов. На пожнях можно видеть «зароды» сена разной формы. Это «заколины» - сено, собранное на нескольких кольях в виде вытянутой пирамиды, и конусообразные «стога». В заколины собирали недосушенное сено, в стога - хорошо высушенное («Стоят две заколины на берегу - на зиму оставили»). Многочисленные пожни и поляны, как правило, имеют названия по прозвищу («деревенской фамилии») владельца. Официальные фамилии жителей Зихнова: Абрамовы, Капустины и Болозневы. Прозвища помогали выделить семьи внутри рода. Так, в роду Болозневых были Шиловы, Лепины, Жировихины, Стукаловы; в роду Капустиных: Крижаухины, Грушины, Малковы, Херу-шины, Мелеховы. В сохранившихся названиях полян (прозвищах владельцев) можно прочесть и время их появления, и историю семей. Название земельных участков могло определяться и местными природными особенностями. Так, пожня в деревне на заболоченном участке (близ Студенца) называется «Клочковатик», поляна близ Онькового озера носит название Ониковская. За ней «Кряжиха Ближняя» и «Дальняя», есть «Мельничная поляна», «Плоская», «Черезгорье», «Заозерко-поляна» и т. д.
Одно из названий заболоченного участка за мельницей - «Маслена-ляга», о которой бытует шутливый рассказ: «Маслена-ляга никогда не высыхала, хотя никакой ручей в неё не втекает, стоячая вода. Така лужа, дак утки скрывались, вода тёмна, маслена, весной лягушки нерестятся. Старик Николай Васильевич рассказывал: «Один старик пожадничал, думал масло там, зыбку взял, чтоб унести поболе воды, унёс, а там - головастики». Николай Васильевич Капустин, рассказав эту байку, уже серьёзно пояснил: «На самом деле правильно - „Мочёна-ляга“ - лён мочили, мочили лён в стоячей воде». В пределах деревни и близ неё всё имеет собственное имя: мыс «Лисий нос» (действительно, напоминает лисий нос, особенно осенью), залив «Зайчиха» (около залива зайцы водились), Кит-гора похожа на спину кита, а песчаная гора носит название Рассыпочка… Топонимы несут в себе характеристику, большей частью поэтическую, оценочную. Имя наречение территории - один из важных признаков культурного ландшафта. Сохранившийся традиционный культурный ландшафт - это визитная карточка Кенозерского национального парка. Но много деревень исчезло, оставшись лишь в памяти старожилов. На Мамоновом острове уже давно нет деревни. Пелагея Николаевна Ножкина - её последняя жительница, ныне живущая в Вершинино, ступив на берег острова, где не была уже более десяти лет, с поклоном перекрестилась, направилась к зарослям малины - здесь была часовня, оглядев луг, перечислила стоявшие прежде дома, повела ко кресту через поросшее зверобоем поле по уже не существующей дороге, у разрушенного креста, еле приметного в соснах, встала на колени, прочла молитву, пошла дальше, туда, где были поля, поляны, пожни. В её рассказах деревня оживала, обретая очертания, названия, имена, историю. Литература Бузин В. С. Традиционное животноводство и животноводческая обрядность Кенозерья // Традиция в фольклоре и литературе. СПб., 2000, С. 7. Земская М. Современное бытование похоронного обряда в д. Калгалакша (Поморье) и в д. Пер-шлахта (Устье Кенозерья) // Материалы научно-практической конференции «Фольклор и современность» (Савушкинские чтения). II, III. М., 2002. С. 33-35. Калуцков В. Н. Основы этнокультурного ландшафтоведения. М., 2000. С. 16. Критский Ю. М., Синяговский С. Я. Монастыри и пустыни Кенозерья в XIV-начале XX века // Сб. «Святые и святыни северорусских земель». Каргополь, 2002. С. 119-125. Макаров Н. А. Пахомиева Спасо-Преображенская «Кенская мужская пустынь» // Сб. «Святые и святыни северорусских земель». Каргополь, 2002. С. 156-161. Максимов С. В. «Нечистая, неведомая сила». Собр. соч. в 20 тт. СПб., 1908-1913. Т. 18, С. 294. Теребихин Н. М. Сакральная география Русского Севера (Религиозно-мифологическое пространство севернорусской культуры). Архангельск: Изд-во Поморского педуниверситета, 1993. С. 70. Харузин Н. Н. Из материалов, собранных среди крестьян Пудожского уезда Олонецой губернии. М., 1889. С. 321, 327. Харузина В. Несколько слов о родильных и крестильных обрядах и об уходе за детьми в Пудож-ском уезде Олонецкой губ. // Этнографическое обозрение. 1906. № 1. С. 88. Цеханская К. В. Икона в жизни русского народа. 1998. С. 123. Щепанская Т. Б. Культура дороги на Русском Севере // Русский Север. СПб., 1992, С. 102-126. [1] Даты указаны по новому стилю. © Ведерникова Н.М. © Культурный ландшафт как объект наследия. СПб., Дмитрий Буланин, 2004.
|
