В научной литературе вопрос о происхождении и функционировании часовен Северо-Запада России ещё не был специально разработан. Обычно информация о часовнях сливается с описанием местных деревенских обрядов, что не дает почувствовать особенности часовенной традиции и охватывает лишь небольшой культурный и исторический пласт всего разнообразия часовен. Малую разработанность этой темы отмечают и другие исследователи, затрагивающие в своих работах часовни.[1]

 В 1889 г. в книге К. Никольского “О часовнях” кратко описывалась история часовенного строительства в России и церковные правила проведения служб в часовнях. Это единственное отдельное издание сейчас нельзя признать удовлетворительным как по постановке вопроса, так и по информативности. Так, в частности, корни часовен выводились из древнегреческих алтарей в полях и на дорогах;  вопрос о древнерусских корнях этой традиции не был затронут вообще.

В настоящее время существует немало работ, посвященных часовням Русского Севера, однако они затрагивают архитектурную и, частично, историческую сторону вопроса, во многом оставляя в стороне этнографический аспект и проблему деревенских культов.[2]

    Одной из наиболее важных для изучений народных культов в применении к деревенской топографии стала статья Т.Б.Щепанской “Кризисная сеть (традиции духовного освоения пространства)”.[3] Она затрагивает только одну из функций сакральной организации округи, видимо, наиболее важную для региона Русского Севера - традицию заветов в бедственные периоды, между тем как значение такой сети на Северо-Западе России гораздо шире.   

Другой исследователь – А.А.Панченко в книге “Народное православие”[4] описал культы деревенских святынь: почитаемых камней и родников; восприятие местным населением средневековых памятников и поверия, связанные с ними. А.А.Панченко на новом уровне ввел в научную разработку проблему неканонических, но христианских форм выражения религиозных представлений. Его метод, основанный на региональном подходе и анализе обрядовых практик вокруг святынь народного христианства, наиболее эффективен для этнографического описания этого явления.

Часовни прочно вошли в сложившуюся систему сакрализации пространства и широко распространены в сельской местности. Часовни используются и в православном богослужении, и в магической обиходной практике, и в похоронно-поминальных обрядах – за долгие века своего существования часовни самых разных типов и конструкций стали одним из самых массовых сакральных сооружений. Отсутствие регламента, церковных и гражданских правил относительно постройки и функционирования часовен привело к тому, что часовни совершенно естественно стали одним из самых ярких этнографических и исторических иллюстраций локальных религиозных практик и традиций. В особой среде народного православия часовни обрели свои специфические черты, оставаясь на грани церковного канонического и традиционного понимания христианства. Часовни оказались идеальным маркерным объектом в сельской среде: они использовались для символического структурирования округи и выделения в ней мест с сакральным смысловым наполнением. Поэтому изучение часовен позволяет ближе подойти к изучению организации жилого пространства в сельской местности. Церковные правила определяют часовни самыми общими словами (малая церковь без алтаря), что оставляло широкие возможности для религиозного творчества. Такая трактовка определила разнообразие конкретных форм часовен и близких к ним объектов. Часовни чутко реагировали на непрерывную местную религиозную жизнь, позволяли концентрировать вокруг себя неканонические, но христианские по форме традиции религиозного обихода населения Северо-Запада. Часовни – одни из самых массовых сакральных сооружений на территории Северо-Запада,- ещё не получили описания в исследовательской литературе. Между тем, прототипы часовен появились ещё в Древней Руси, а  истоки их уходят в языческое прошлое.

*  *  *

        Изучение часовен в этнографическом аспекте тесно связано с изучением того круга обрядовых действий, церковной жизни, общей мифологии пространства, в которую они вписаны. Будучи явлением многоплановым и многофункциональным, часовни задействованы в разнообразных сферах жизни деревни. Являясь универсальными и широко распространенными культовыми объектами, часовни, тем не менее, имеют четкую разграниченность функций внутри типов – одна часовня никогда (или очень редко) может концентрировать все религиозные обряды. Как правило функции каждой конкретной часовни очень точны и ограничены (вплоть до проведения службы один раз в году – в местный праздник). В рамках «народного православия» часовни стоят на грани церковного и народного понимания религии, совмещают в себе черты канонические и традиционные, что позволяет изучить еще одну сторону народной культуры и процессов, происходящих в ней.

Можно выделить несколько типов часовен, чаще всего встречающихся  ныне на практике:

1.    Часовня при роднике, колодце или почитаемом камне, а также любом другом почитаемом объекте «народного православия»; часовня на «святом месте».

2.    Часовня-храм, стоящая в пределах жилого поселения,  задействованная в основном только в обрядах церкви; у неё собирается вся деревня по праздникам.

3.    Кладбищенская часовня, один из самых распространенных типов, тесно связанный с магией и традицией почитания предков.

4.    Часовня на средневековом погребальном комплексе – около сопок или на жальниках.

5. Заветная или обетная  часовня, которая строилась в честь избавления деревни от какой-либо напасти: пожара, мора, неурожая, падежа скота и т.д. Обычно в ней отмечали один-два праздника в году, призванные предотвратить подобное событие в будущем.

Сейчас трудно судить о том, какой тип часовен более древний и когда появился каждый из типов. К древнейшим, по - видимому, следует отнести часовни при святых местах и на кладбищах (первые два типа). Кладбищенская часовня – “божонка” упомянута в летописи под 1109 г.: “преставилась Евпраксея, дочь Всеволода… и положена была в Печерском монастыре… и сделали над ней божонку, где лежит тело её”[5]. Здесь часовня представлена, по-видимому, небольшим срубом или сооружением, похожим на известные сейчас столобочки с иконами. Термин “божонка” определенно указывает на наличие икон или иных сакральных предметов (крестов), помещенных в специальный ковчег. Часовни на святых местах являются маркерами и реликвариями для священного объекта, кладбищенские часовни - преемницами традиции почитания предков и местом их христианского поминовения. В этой связи следует отметить, что предков могли поминать и у святынь «народного православия», как ходят поминать родственников к почитаемому камню в Колмыково.[6] Многозначность часовен на кладбище заключается в их назначении – поминать покойных, но и оберегать от них. Это место, где контакт с иным миром более или менее безопасен для людей, но выход «иного мира» за рамки специально приготовленного, магически защищенного пространства мог повлечь катастрофические последствия. Эту опасность нужно было предотвратить, чему и способствовали часовни. В самых общих чертах возникновение кладбищенских часовен схоже с возникновением самого обряда погребения – желание сохранить покойного и в то же время – страх перед ним.[7] Кроме того, согласно древнерусским правилам, “зашедшу солнцу не погрести мертвеца”,[8] поэтому для содержания тела в случае, если оно не могло быть погребено в срок, требовалась особая постройка.

Вода в народных представлениях – одна из основных стихий мироздания, источник жизни и средство очищения. Поклонение священным источникам и колодцам у восточных славян связывалось с культом св. Параскевы Пятницы (в связи с этим необходимо отметить новгородское название часовен – пятницы)[27] и Богородицы. Характерны общеславянские представления о том, что в воде обитают черти и другая нечистая сила – церковное освящение воды имело целью очистить её от скверны, но широко распространенный мотив - изведение родников святыми - показывает и изначальные «святые» свойства воды. Водное пространство – граница между «этим» и «тем» миром, путь в загробное царство, место обитания душ умерших. Потенциальная опасность, связанная с водой, ограничивалось символическими действиями, призванным «запереть» умерших, нечистую силу, а также предотвратить их возможный выход в мир живых. Часовни при колодцах, камнях, источниках составляли единый сакральный и обрядовый комплекс, вписанный в природное окружение. Часовня при камне-следовике или почитаемом камне как правило была посвящена тому святому, след которого, по повериям, остался отпечатанным в валуне – в праздник в ней проводился молебен (либо служили просто по большим праздникам). Часовня, в которой стоял крест, как правило служила своеобразным ковчегом для креста – он всегда имел основное значение среди других святынь, хранившихся в часовне.
    Второй тип часовен по нашей классификации – кладбищенские –  в большей степени отвечает церковным нуждам:  проведение молебнов и панихид по покойным. Однако в народной культуре они наполняются смыслом, который можно определить как жилище умерших, что сближает их понимание с могилой (ср. проведение панихид на могиле). Характерен обычай, бытовавший в XIX веке в Литве и, отчасти, в Белоруссии. В поминальный день крестьяне заказывали обедню, собирались всем семейством в церковь и потом отправлялись на кладбище. Вечером  начинали поминать усопших, для чего тайно готовили пир в какой-нибудь часовне или в пустом доме близ кладбища. Там ставили блюда с различными кушаньями, напитками, овощами, после чего вызывали души умерших. К утру, говорят, всё пропадает, а что остается, то раздавали нищим.[28] В Псковской области и на западе Новгородской зафиксировано использование часовен только для помещения туда покойников на определенный срок. “В часовне не молились, не для моления, … у нас церква была… Туда покойников ставили, сохраняли покойников там сутки, двое… Там ни кошка, ни мышка не попадет туда. А с часовни уже хоронили на кладбище». «Раньше кто умрет – выносили, стоял там, возле часовни».[29] Массовый материал, записанный в самых разных районах Псковской области (Невельский, Куньинский, Печерский районы) показывает, что деревенские часовни использовались исключительно для погребальных обрядов. В некоторых часовнях на кладбище служили всего один раз в году – в Троицу, оставляя её запертой всё остальное время.[30] Часовня становилась смысловой концентрацией того пространства, где она была возведена: кладбищенская принадлежала миру мертвых. Церковные правила, позволявшие хоронить в часовнях покойников, ещё более усиливали это значение. До похорон покойника в неё не помещали – умерший находился в пограничном состоянии, не принадлежа ни миру мертвых и не входя в мир живых, поэтому иногда его помещали в третье особое пространство -  деревенскую часовню. Вместо часовни на кладбище мог быть установлен большой крест, но он служил для освящения кладбищенской земли, являясь более поздним символом, несущим исключительно христианское значение.
     Часовни при средневековых погребениях – сопках и жальниках – самые сложные комплексы, которые могут включать в себя несколько разнотипных почитаемых объектов. Сложность изучения часовен на сопках проистекает, в частности, из-за отсутствия однозначного вывода о функциях сопок в средневековье. Помимо использования их в качестве погребальных насыпей, не вызывает сомнений глубокий сакральный смысл сопок. Известны сопки без захоронений, так же так и сопки, в которых делались впускные погребения до  XIV-XVI в.[31] Высказывается суждение, что сопки носили культовый характер для возводившего их местного населения. Отношение к сопкам  как к местам с повышенными мистическими свойствами фиксируются в этнографии многочисленными легендами о явлении у сопок богатыря с конем[32], трактовки сопок как «разбойничьих гнезд»,[33] некоторыми ритуалами, связанными с сопками в кризисные моменты жизни деревни. Ещё более развитое почитание курганов зафиксировано для скандинавского язычества.
    Часовни на сопках или около сопок часто отмечаются в Новгородской области. Иногда рядом с сопками устраивалось местное деревенское кладбище.[34] В этом случае часовни представляют собой скорее намогильный вариант – в них служат панихиды по умершим родственникам. Однако часть часовен на сопках имеют самостоятельное значение. «Близ деревни 7 сопок, высотой до 3-х аршин, часть испорчена, на одной – часовни…», «…Близ имения 2 кургана…конусообразной формы, вблизи часовня».[35] Есть сообщения, что сопка с часовней имели системообразующий характер, поскольку стояли посреди деревни.[36] Особенности сопок – монументальность, жесткая ландшафтная приуроченность, расположение в пределах деревенской округи – привлекали к сопкам внимание местного населения. Они были вписаны в деревенскую картину мира. Их явная рукотворность концентрировала вокруг сопок различные мифо-исторические предания: что они насыпаны солдатами[37], что это могилы литовцев или убитых в Литовской войне[38] и т.д. В подобных легендах литва, чудь и прочие иноземцы наделяются чертами нечистой силы, что подчеркивает  сакральный характер сопок.
    В первую очередь обращают на себя внимание предания, связанные с почитанием предков или мифологических основателей деревни на сопках и жальниках. «На одном кургане близ д.Засосья поставлены два каменных креста. Рассказывают, что под этими крестами погребены родоначальники и основатели деревни, Владимир и Симеон».[39] «В жальниках родители похоронены…».[40] Жальники (реже - сопки) практически всегда связываются с кладбищем далеких предков, “родителей”.
    Предания о предках показывают семантическую связь понятий кладбища, исчезнувшего поселения или города, где проявляется идея трансформированного поселения, ставшего, таким образом, «поселком мертвых». «Народное предание говорит о существовании приходской церкви до нашествия литвы в деревне сего прихода (Богородице-Рождественский Шушболенский приход – Е.П.), отстоящей от церкви в 8 верстах в местности, называемой «Село Дедовское» (курсив мой – Е.П.). Там есть небольшая деревянная часовня и кругом её много бугров, похожих на приходское кладбище[41]; «…на стану, при самой р.Суде, где теперь стоит часовня… было кладбище, а еще раньше и город».[42]
    Зрительно воспринимаемые объекты не ограничены признаками, физически регистрируемыми сетчаткой глаза: на эти объекты оказывают влияние и другие признаки, которые под действием символической аналогии связываются с воспринятым визуально. Символика вызывает к жизни внутренние формы деятельности, помогает формированию «способности заглядывать внутрь самого себя, образа себя, и вытеснение его в целом или отдельных свойств вовне».[43]  Целостный, осознанный и осмысленный образ  является результатом взаимодействия между непосредственным чувством восприятия и понятийным мышлением в структуре сознания, благодаря чему воспринимаемое пространство открывается также через «смысловое поле».[44] Мифо-историческая наполненность пространства – осознание его как одной из степеней макрокосма. Маркировка округи часовнями, т.е. установка дополнительной сакральной доминанты связана с тесным переплетением в мифологическом сознании религии и истории, восприятие истории как религиозного процесса. Исторический процесс отражает на себе действие божественных сил.[45] Предки - часть этой мифологизированной истории, в каком-то моменте которой произошло основание деревни, начало жизни в этом месте.   

 Часовни на жальниках представляют собой отдельный сакральный комплекс в силу специфики функционирования жальников в народном обиходе. Само слово “жальник”, происходящее от древнерусского “жало” – могила[46], получило так же значение опустошенного, разоренного места или остатков побоища[47]. Это семантическое значение возникло, видимо, вследствие трактовки жальников как “литовских или шведских кладбищ”, встречающихся во Псковской и Новгородской областях. Помимо традиционного приписывания жальников предкам или мифическим великанам[48], жальники продолжают функционировать как места погребения некрещеных, «заложных» покойников, в том числе мертворожденных младенцев и выкидышей. Про жальник в д.Гарь говорили, что на нем слышится как ребенок плачет.[49] Наряду с этими, известны предания о «забудущих родителях», по которым служили панихиды, похороненных в жальниках.[50]
    Восприятие жальников как кладбища «нечистой силы» или «заложных покойников» породило важные магические функции – у жальников зафиксировано проведение молебнов о ниспослании дождя.[51] О вере во вредоносные свойства заложных покойников писал в XVI в. Максим Грек: ”кий ответ сотворим в день судный, телеси утопленых или убиенных и поверженых не сподобляюще я погребанию, но на поле извлекши их, отыняем колием, и еже беззаконнейше и богомерско есть, яко аще случится в весне студеным ветрам веять и сим садимая и сеемая нами не преспевают на лучшее, оставивше молитися Создателю…аще увемы некоего утопленаго или убитаго неиздавна погребена…раскопаем окаянного и извержем его”.[52] Вера в “заложных” покойников была столь сильно распространена, что духовенство, вместо борьбы с верой в их существование и осуждения обрядов уничтожения их, вынуждено было вырабатывать собственные, церковные методы борьбы с ними, вошедшие в Номоканон  (с 1658 г. издававшийся в конце Большого Требника) под заглавием “Аще обрящется мертвец… преисподник”: “…Множицею бо и в нощи привидится некиим, аще идет некто, егоже видяху прежде, и беседует с ними. Есть же тогда и прорицает нечто. Иногда мнится виден быти на пути им стоя, или ходя, иже умерл прежде времени [курсив мой – Е.П.]. Подвизает же [дьявол – Е.П.] живых, да прокопают гроб и видят мощи… отсюду окаяннии на огнь устремляют и собравше древеса, сожигают мощи и потребляют я огнем… Подобает убо, егда обрящется таковый бес, призвати священники, да творятъ молебенъ Богородици и освящение воде”[53].
     Поэтому часовня на жальнике имела особый смысл, чем на сопках: она охраняла от сильнейших носителей неблагоприятного влияния (“обычных” и “заложных” покойников), а в христианском модусе служила местом поминовения предков.
     Информация об объектах, близких по своим функциям к жальникам,  находит свои исторические параллели в так называемых “скудельнях”. Вот что о них писали: ”…в старое, а по всей вероятности и в древнее время у нас особенным образом погребали людей, умиравших несчастными и внезапными смертями,- удавленников, утопленников, замерзших, вообще самоубийц и умиравших одночасно на дорогах и на полях. Их не отпевали и не клали  на кладбищах при церквях, а неотпетых отвозили в так называемые убогие дома, иначе божедомы или божедомки и скудельницы, которые находились вне городов, на вспольях. Эти убогие дома были ни что иное, как большие и глубокие ямы, иногда имевшие над собой “молитвенные храмы”, попросту сараи, иногда же, кажется, нет. В эти ямы клали и бросали тела и оставляли их не засыпанными до седьмого четверга по Пасхе, или до Семика. В этот последний посылались священники отпеть общую панихиду, а граждане, мужи и жены, приходили “провожать скудельницы”, принося с собой к панихиде канон или кутью и свечи.”[54] Обычай этот, по замечанию Е. Петухова, был уничтожен в 1771 г. вместе с обычаем погребать мертвые тела при церквах. Обычай хоронить покойников, умерших не своей смертью, вне церковной земли, официально зафиксирован с кон. XV в.: “Утонет человек, или удавится, таковых проводите ли? – Ино в землю положить опричь Божия церкви, а не пети по них…”[55] Скудельницы, как и жальничные погребения, неоднозначно воспринимались современниками. Наряду с определенно выраженным маргинальным статусом покойников (нет обычного отпевания, только общее), существовало представление об их, можно сказать, святости. Об этом повествует житие Даниила Переяславского, подвижника XV в. Этот святой отличался тем, что на своих руках относил умерших странников, убитых, замерзших, утонувших бедняков в скудельницу и ночью ходил отпевать покойных. Как гласит легенда, он и игумен Никитской обители, в которой жил Даниил, иногда видели на скудельнице огонь, а изнутри доносилось пение. Тем же преподобным Даниилом через некоторое время над скудельницей был возведен монастырь с храмом, посвященным Всем Святым, чтобы ангелы покровительствовали похороненным там, а если кто из усопших уже сам находился в лике праведных, то чтобы и ему воздавались подобающие почести.[56] Даниил считал, что среди безымянных  странников могли оказаться люди, не хотевшие быть известными миру ни при жизни, ни после смерти, т.е. воплощавшие одну из христианских добродетелей – смирение. Дуалистическое отношение к странникам отмечено в этнографии – они могут олицетворять высокие положительные качества (“божьи люди”, паломники), но их всё же опасаются, как всякого неизвестного и чуждого деревенскому обиходу человека. Древнерусские церковные правила благосклонно относились к таким погребениям неизвестных людей: “Аще кости мртвых кто собравъ погребеть, велика се мзда есть.”; “Попу над мертвецем бывь достои служити не во грех бо яко над святымъ.”[57] Сходство жальников со скудельнями отражает их близкое восприятие в народной среде:изборский конец “Скудельня”, выстроенный над большим жальником, отмечен теми же легендами, которые характерны для жальников Новгородской области. 
    Четвертый тип – самый распространенный – заветные и обычные деревенские часовни, которые стояли во многих деревнях Северо-Запада. Часовенный приход стал основной единицей прихода церковного, нередко объединяя несколько селений.[58] Для понимания места часовен в религиозном мифологизированном пространстве и в обиходе деревенской жизни важно «пересечение» часовен с системой деревенских праздников. Само существование часовни зачастую свидетельствовало о завете, празднике, установленном в честь завета или важного события и праздник этот регулярно отмечался всей деревней. Если  храм вбирал в себя всю систему праздников, часовня была местным элементом храма. Они становились приделами храма, вынесенными в округу. Связь часовни с храмом поддерживалась периодически проходившими в ней службами с участием приходского причта, крестными ходами из храма в часовню. С местной же, деревенской точки зрения, это были собственные почитаемые святыни, центр сосредоточия религиозной жизни и преданий, где хранились не только предметы культа и книги, но и реликвии крестьянского быта.[59] В часовню ходили праздновать самые разнообразные религиозные праздники – и великие, из числа двунадесятых, и местные. Заветные праздники обычно устанавливались в честь избавления деревни от какой-нибудь крупной беды – эпидемий и эпизоотий, пожаров. Языческий характер традиции заветов несомненен, но, уже в древнерусский период  его эквивалентом стало покаяние, в результате чего современная форма завета совместила в себе два этих понятия. Так, в 1426 г. митрополит Фотий писал в своем послании в Псков, по случаю моровой язвы: ”…должни есми купно вси православнии, трепеща и ужасаяся, прилежне о всем в познание приити и обыскати себе, что ради яко так страждем, или како откуду склонихомся с пути праваго, и с обращением о всем и с слезами да потщимся паки взыти на пути правыя, прибегающе к Богу”.[60]
    В полном согласии с летописной “теорией казней” бедствия представлялись как следствие отступления от воли Бога. Прекратить их можно было только покаянием и возвращением на путь истинный: “И сего ради в настоящих сих на ны Божиих наказаниих, потщимся лица своя слезами омывати и душа своя очистити от грех пощением и прилежными к Богу о всем молитвами, и обнажим к нему вся язвы душ наших”[61]  Празднование заветных праздников в деревнях носило оберегающий характер как форма покаяния в настоящем и залог благополучия в будущем. «Эта пятница сделана… Ильинска пятница, что это было когда-то падеж скота. Скот пропадал, вот батюшка этот сделал Ильинску пятницу».[62]
     Для воплощения завета не обязательно нужно было строить новую часовню. Иногда уже существующая часовня могла включать в себя новый завет. В одной из деревень бывшего Демянского уезда с 1848 г. со времени свирепствовавшей в местном приходе холеры ежегодно 18 августа (ст.стиль) совершался крестный ход в часовню.[63] Завет – форма жертвы Богу: по завету могли ходить в монастырь, иные самые разнообразные святые места. Завет мог символизироваться материальным подношением («заветные полотенца», деньги), а мог воплощаться в виде часовенки и праздника. Это сближает часовни с так называемыми «обыденными церквами», зафиксированными с XIV в. и  известных в Новгороде, Пскове, Москве, Ярославле, Вологде и Вятке.[64] Так, в начале ХХ в. в Вятской губернии сохранилась обыденная церковь, величина которой не превышала часовенку.  Престолом ей служил простой пенек, а царскими вратами – две простые доски, привязанные веревками.[65] В один день для неё была написана и икона.
    В заветный праздник фиксируются обряды, позволяющие делать выводы о событии, послужившим поводом для его установления: например, прогон скота или прохождение людей под иконой (падеж скота или мор), купание скота в освященном водоеме (падеж) . Сами праздники проходили следующим образом. Обычно, при стечении народа из окрестных деревень, в часовне служился молебен священником приходской церкви. Далее следовал крестный ход с иконами («боженьками») по деревне с обходом иных часовенок (если их было несколько). Затем освящался и прогонялся под иконами скот, если праздник был учрежден в память о падеже или люди проходили под иконами в надежде на исцеление, и священник служил краткие молебны в каждом доме. Угощение причта зависело от местной традиции – могли и ничего не давать, а могли подносить с каждой избы, например, пирог и два яйца.[66] В первый, главный день праздника, следовали гуляния всей деревней – составляли вместе столы, куда ставили наваренное пиво и угощение, на которое собирались все. Если праздник продолжался далее, то люди разбивались на группы и в последующие дни угощение шло во дворах у нескольких человек; ходили в гости. Обычно часовенные праздники дольше одного-трех дней не затягивались. В праздничные дни часовни «красились» - скатертью убирался стол, а иконы кружевами, в ней наводили порядок и мыли изнутри.[67] В обычные дни зачастую часовни стояли закрытыми, а ключ хранился у сторожа, но на статус сторожа это никак не влияло; приписывание ему особого статуса, как на Русском Севере (хранитель часовни),[68] не происходило. Сторож лишь владел ключом и хранил деньги, пожертвованные прихожанами. Содержалась часовня всей деревней, доходами так называемых «часовенных пожен», которые выделялись со всего селения (их сообща косили и убирали в праздничные дни)[69], либо на денежные сборы.
      На Русском Севере в начале века отмечен обычай, когда крестьяне приносили с собой иконы из домов, собираясь в часовню на молитву, тогда как сама  по себе часовня стояла пустою, без икон.[70] Имеется описание северных часовен того же периода. Сообщается, что они зачастую переделываются из пожертвованного кем-нибудь амбара, как здания «чистого» (характерно название часовен на Севере – «амбаронки»)[71], креста на них может и не быть, а иконы устанавливаются не в церковном порядке, а по возрастанию почитания святых (от центра – в центре самые чтимые).[72] Часовни – это «чистые» места для молитвы. На Мезени (регион Русского Севера) во «келейку» (название часовни) на несколько дней уходили люди, нуждавшиеся в молитвенном уединении и покаянии.[73] Но была и обратная тенденция – стремление приблизить часовню и по внешнему виду, и по внутреннему устройству, к церкви.[74] В Новгородской области часовню часто называли в разговоре «церковка», что свидетельствует о сближении этих понятий. Эти две противоположные тенденции усложняют понимание феномена часовен и показывают разные стороны  осмысления их предназначения.
    Часовни ставились и на местах исчезнувших более крупных сакральных сооружений – от церквей до монастырей. Так, часовня в селе Никулино (Новгородская область) была поставлена на месте церкви Успения (1599 г.), перевезенной в музей Витославицы. Часовню построили в 1970-х г.г., после того, как одному из жителей села приснился сон, в котором он получил указание строить часовню. 28 августа (Успенье) в ней проводится служба, на которой присутствуют не только жители деревни, но и паломники из довольно отдаленных мест. В эту часовню приносили заветы, о чем  свидетельствует большое количество заветных полотенец внутри. В д. Кострубле Валдайского уезда «до нашествия литвы» была в роще церковь тоже во имя Успения Богоматери, где позже построили часовню и служили панихиды по всем погибшим.[75] Есть предание о часовне, стоявшей на месте разрушенного «панами» женского монастыря.[76]

Другой случай продолжения традиции поклонения  зафиксирован в деревне Пожарьё (Маловишерский р-н Новгородской обл.). На территории двора частного дома сохранился плоский камень, который служил ступенькой при входе в стоявшую здесь ранее часовню. Когда часовня разрушилась, на этот камень стали ставить пасху в Пасхальную неделю, а одна из пришедших старушек сказала хозяйке дома: “О, вы на святом месте живёте, у вас там наверное не было горя”. Этот камень стал своеобразным заместителем одной из функций часовни (освящение куличей), а представление о его исключительности стало гарантией оберега от несчастий, от злых сил.[82] Похожий камень отмечен и в деревне Вязище (Солецкий р-н Новгородской обл.) – на него кладут гроб с покойником при проводах на кладбище, т.к. местная часовня использовалась преимущественно при похоронных обрядах. Эти камни отмечали бывшее священное место: то почитание, которое отдавалась часовне, теперь стало переноситься на них, как на остаток, символ часовни. Известно, что в традиционной культуре элемент, часть, вполне могла заменить целое в смысловом отношении, особенно при проведении обрядов.
     Таким образом, понятие “священного места” продолжает сохраняться и после разрушения священного объекта, при этом зачастую происходит перенос почитания с разрушенных объектов на иные, находящиеся в зоне сакрального действия исчезнувших, в данном случае, часовен. Они продолжают хранить информацию, которая с этих пор делится на обряды, совершаемые у новых объектов,  имеющих при этом  самостоятельное значение (они не адекватны бывшим здесь ранее часовням), и на текст о былой святыне, рассказ, способствующий объяснению традиции и поддержанию информационного поля вокруг почитаемого объекта. Видимо, это отражает стремление традиции к сворачиванию до ключевых элементов при критической ситуации, чреватой уничтожением традиции.

*  *  *

Еще один тип сооружений, сопутствующий часовням, о котором необходимо упомянуть – так называемые «столобочки». Они устанавливались  в самом пространстве деревни, при дорогах, а также  в почитаемых местах. Традиционное место их установки – при входе в деревню или при выходе из неё. Таким образом, они маркировали пути, выполняя роль сакрального стража. Размеров они были самых разных, варьировалось и количество икон – от одной до нескольких. Про  столобочек рассказывали: «Ходили на Пасху, приносили кресты, священник приходил…Служили… Вот долго дождя нет, воды надо, в огороде всё засохло… Привезут священника, помолится, все помолятся, соберутся – и дождь пойдет».[83] В другой деревне в столобочке стояло 3 иконы в честь 3-х деревенских праздников, и перед ними горела лампада. В Псковской области зафиксирован подобный столобок «на крестах» (на перекрестке) – традиционном месте обитания  нечистой силы. «Один столоб, к столобу крыша сделана и там мостик, на мостике боженька поставлен, иконка, на иконку – полотенце… Пожилой перекрестится, покойника к этому кресту поставят, постоит, а потом несут его на кладбище».[84] По параллелям с этнографическими записями начала века, относящимся к финно-угорскому населению Северо-Запада, можно сделать вывод, что такая прощальная остановка должна была препятствовать возвращению духа покойника домой.[85] Столобочки возникли, скорее всего, из древних погребений «на столбах на путях». Не исключается возможность, что такие погребения должны были защищать родное селение от натиска злых сил.[86] Христианский аналог служил тем же целям. Установка столобочков не регламентировалась какими – либо правилами, известно лишь, что их пытались запретить в 1836 г. так как: “...из числа военно-судебных дел, поступающих на ревизию Генерал - Аудиториата, встречаются некоторые, в коих заключается похищение денег из столобов, поставленных с образами как близ церквей, так и в немалом от них расстоянии, равно при дорогах и даже вблизи питейных домов... Поелику же... сборные столбы сии не будучи никем охраняемы, всегда могут неблагонамеренных людей располагать к поползновению на святотатственное из них хищение, [Святейший Синод - Е.П.] определяет: таковые, устроенные для сбора пожертвований в пользу церквей столбы, повсеместно упразднить, и впредь их устроение запретить.. ”[87] Однако указ этот выполнялся плохо или совсем не выполнялся в деревенской местности.
    Кроме апотропеического и более позднего утилитарного назначения для денежных сборов, при установке на дороге столобочек служил знаком своего пространства, где путнику не грозили беды. Столобочек в семантическом значении совпадает в данном случае с придорожным (поклонным) крестом, но происхождение их различно. Крест – универсальный и первичный христианский символ. Столобочек, так же как и часовня - знак того, что люди живут здесь давно, что пространство сакрально освоено. Это, можно сказать, конкретный, частный случай креста. Сейчас зафиксирован обычай ставить при дороге крест на месте гибели человека для памяти.[88]
        Столобочек мог стоять и вне обжитого пространства: “У нас вот по Талицкой дороге, 20 километров до Тальцев… Вот  ещё ты говоришь, какой-то крёст, где ты сказал, что иконка,… вот там столобок с иконкою образовался. И …березку какой-то дед посадил, и эту березку там – верх припилил, тут припилил, это выколол, всё там выскоблил, ...такой...широкое сделан был. Поставил для етово, для денег, и там уж мы стали - ладили полотенчики, который краешок вышитый повесишь, тож кружавинку, всё носили.”[89] Деньги, которые прохожие опускали в такие столобоки, скорее всего не вынимались оттуда впоследствии, и служили своеобразной жертвой святым-покровителям.
      Но столобок ставили и в самой деревне, как было в д. Новинка – на перекрестке улиц у колодца, или в д. Добрая Вода – на повороте дороги. Вопрос о функциональном различии креста и столобочка требует дальнейшего изучения.

    Таким образом, при всем фактическом богатстве вариантов в каждом конкретном случае, которое рождается в результате смешения и тесного переплетения выделенных нами типов часовен, следующие виды можно признать базовыми:

Часовня, как место церковного празднования деревенской общины.

Часовня на кладбище.

Часовни при святынях «народного православия».

Часовни на сопках, курганах и жальниках.

Часовни на памятных местах (пересекаются с памятными крестами).

Столобочки и личные часовни (как подтипы).

Почти каждая из часовен, как и другие священные объекты, имеет вокруг себя некое «информационное поле», состоящее из легенд, мифо-исторических преданий, каких-то конкретных сверхъестественных случаев, происшедших с жителями деревни у часовни или происшедших с самой часовней (например, не сгорела при пожаре).[91]Она была призвана ограничить опасное магическое влияние определенных локусов и сооружений. В широком смысле часовня служила признаком религиозно-мифологической освоенности пространства, признаком «своего» мира, менее опасного и более предсказуемого. При соблюдении должных ритуалов в границах этого мира человек мог чувствовать себя защищенным от неведомых сил. Часовня выполняет функции храма (как место молитвы и проведения служб «при нужде») и в то же время в смысловом плане часовни оказались более многозначными и многофункциональными чем храмы. Часовня выполняла функции знака-маркера, отмечающего места с сакральной активностью, служила местом контакта с потусторонним и, шире, – иным миром вообще. Эти две функции часовен (храма и маркера) хорошо понимались в народной культуре. В одном из заговоров четко разделены три вида  сакральных построек: ”и в храмех божиих, и молитвенных домах, и при распутии часовенок”[92] просит человек уберечь его от злых сил. Молитвенный дом – это обычная часовня-храм; часовня при распутии – маркер опасного в традиционном сознании места. Необходимость постоянной зрительной доминанты-маркера проистекает из психологических особенностей: зрительная модальность является хранительницей всех остальных видов, в частности, слуховой.[93]
       Часовни реагируют на постоянную местную религиозную жизнь, позволяют концентрировать вокруг себя неканонические, но христианские по форме случаи религиозного обихода, легко впитывают разные традиции сельского населения страны. Храм, со всем его сложным символико-аллегорическим смыслом, одной из своих сторон олицетворяет “небесную иерархию”, систему мира, развернутую от человека к Богу с многочисленными чинами святых и ангелов библейской истории. Часовню в этом смысле можно уподобить отражению и воплощению как канонической, так и традиционной религиозности, народной мифологии, истории, религиозной жизни человека и общины. Поливариантность часовен сделала их распространенными и незаменимыми в религиозной жизни деревни. Часовни – это воплощение освященного пространства, принципа «чистой земли», конкретное наполнение которой может варьироваться в самых широких границах «народного православия».